Официальный сайт театра
Российский государственный театр «Сатирикон» имени Аркадия Райкина
Касса 12:00-20:00 (15:00-16:00) +7 (495) 689-78-44
Отдел продаж 09:00-19:00 +7 (495) 689-78-54
Версия для слабовидящих

Горестный оптимист Константин Райкин

Горестный оптимист Константин Райкин
29 Сентября 2020

Постюбилейное...

Природа не отдыхает. Ни на ком. Никогда. Просто она не считает нужным доводить до сведения смертных свои замыслы. И счастливы те, кому все-таки удается разобраться - каких даров они удостоились и, главное, как распорядиться ими должным образом. Удается это немногим. Константин Райкин - из числа таких счастливцев. Но, в отличие от большинства из них, он знает - данное тебе, тебе не принадлежит: «Наблюдающий за нашей жизнью либо поощряет человека, либо наказывает. Он меняет твою судьбу, в зависимости от того, как ты ею распоряжаешься. И талант тебе дарован не навсегда. Он может его отнять, если ты его не ценишь и растрачиваешь на ерунду, а может и добавить, если ты реализуешь его по максимуму, стремишься вверх, становишься лучше. В общем, наша судьба не определена раз и навсегда, но в значительной степени зависит от нас самих...»

Откуда пришло к Райкину-младшему это знание, догадаться нетрудно: «Подлинная связь с родителями создается атмосферой, царящей в доме. Мама и папа воспитывали нас с сестрой собственным примером. Не нотациями и нравоучениями, а поступками, тем, как они проживали день за днем свою жизнь». А делали они это очень достойно. Когда речь заходит об отце, Константин Аркадьевич нередко вспоминает такую историю из детства. Однажды Аркадий Исаакович принялся с увлечением рассказывать сыну об одном замечательном, очень известном артисте, и маленький Костя вдруг поинтересовался - кто знаменитей, папа или тот артист. На что Райкин-старший, внезапно посуровев, ответил: «Никогда больше таких вопросов не задавай!»

Судя по всему, это был один из важнейших уроков в жизни Райкина-младшего: «Я понял тогда, что есть вещи несравненно более важные, чем слава и известность. В нашей семье вообще было не принято говорить на эту тему. Вернее, так - папа все время кем-то восхищался, но не успехом этого человека, а его мастерством и талантом, которые вдохновляли и его самого на что-то новое. Он и мне передал эту способность - восхищаться, не завидуя. Мне кажется, если человек, посвятивший себя творчеству, черпает «вдохновение» в чужих неудачах и промахах, он идет не по своей дороге».

Свою дорогу Константин выбирал сам и, думается, знал, куда и на что шел. Аркадий Исаакович и Руфь Марковна не стремились к тому, чтобы сын пошел по их стопам, но, как люди мудрые, понимали, что вряд ли их Косте удастся этого избежать. Серьезные занятия спортивной гимнастикой, учеба в физико-математической школе при Ленинградском университете и даже сильное увлечение биологией, пережитое им в старших классах, - все отступило перед неодолимой силой призвания. Нужно очень любить свое дело, чтобы годами, изо дня в день доказывать всем, что занимаешься ты им по праву, данному твоим предназначением, а не громкой фамилией.

Неизбежные сравнения с выдающимся, а если по правде, то - гениальным - отцом, сопровождающие Райкина фактически всю его профессиональную жизнь, можно было бы счесть проклятием, если бы не потрясающее умение Константина Аркадьевича барьеры на пути к цели превращать в трамплины для ее достижения. «Для подавляющего большинства населения нашей страны я всегда был и навсегда останусь сыном Аркадия Райкина. Ко мне, как к отдельной величине, по большому счету, могут относиться только те, кто хоть раз побывал в нашем театре, видел наши спектакли, и этих вторых куда меньше, чем первых. И что бы я не сделал в профессии, этого соотношения не изменить. С ним нужно просто жить, что я и делаю, по мере сил. В стремлении сравнивать есть что-то глубоко мещанское. А в искусстве, и, шире, в творчестве вообще, сравнение невозможно в принципе. Универсальной, единой для всех и применимой ко всему шкалы не существует. И в принципе существовать не может, потому что каждый наносит на нее деления по своему вкусу. Помните, у Мандельштама: «Не сравнивай. Живущий несравним»? Не внемлют...»

Если по-человечески, то больше всего Константина Райкина как раз и огорчает в людях нежелание прислушиваться друг к другу: «Делить на правых и виноватых, своих и чужих, рвать глотки тем, кто с тобой не согласен, и крушить то, что не твоими руками создано - всего этого в нашей жизни становится больше и больше. С какой легкостью люди выплескивают годами копящуюся ненависть. И каких трудов многим стоит даже малейшая попытка услышать мнение, отличное от собственного, посочувствовать чужому несчастью, пожалеть того, кто в этом нуждается...»

Сам себя Константин Райкин называет горестным оптимистом и признает, что с каждым днем оставаться оптимистом все сложнее. Поскольку убежден: легких, простых, безоблачно счастливых времен не бывает. Времена всегда трудные. И проживать их достойно, по его мнению, помогает именно театр - для чего же еще и существует высокое искусство? Конечно, «разрушительному влиянию жизни противостоять трудно. Но на те два часа, что идет спектакль, мы получаем практически неограниченную власть над человеческими душами и можем сделать так, чтобы они хотя бы на это время становились яснее и чище. В любом мерзавце есть что-то хорошее, просто приоритеты у него расставлены в обратном порядке. Но хороший спектакль способен этот порядок перенастроить, и пока он длится, злодей хоть немного, но посочувствует человеку доброму, хитрый - простодушному, обманщик - честному, негодяй - порядочному. И Бог это увидит». А потому для него театр, возможно, самое лучшее дело на свете. Даже, получается, в каком-то смысле - богоугодное: «Я думаю, что любой театр - для Бога, но обязательно через людей».

Если вдуматься, с этим трудно не согласиться. Театр неспроста когда-то нарекли храмом - здесь тоже можно заниматься изучением природы зла, поселяющегося в душе человеческой. И тема эта для Константина Райкина, пожалуй, наиважнейшая. С какой стороны он не подходил бы к своим персонажам - будь это безбашенный брехтовский Мэкки-Нож, несчастный Георг Замза Кафки, шекспировский коронованный горбун Ричард или Текстор Тексель, терпеливо ждущий своего часа на соседнем кресле в зале ожидания аэропорта, но выведенный на чистую воду нашей современницей Амели Нотомб, - каждый раз актер находит ту щелку, через которую в них проникают несправедливость, обида и боль, образующие адскую смесь, мало-помалу выедающую душу до самого донышка. И каждый раз актер со всей убедительностью, на какую он только способен, начинает доказывать нам, вольготно расположившимся в зрительном зале и свято верующим, что сами мы ничего общего не имеем с теми, за чьими страданиями наблюдаем из спасительной темноты, что происходящее на сцене может статься и с нами, если однажды нам перестанет хватать тепла, понимания, участия, любви, в конце концов. И у нас нет шанса уклониться от этой беспощадной правды...

Можно сколь угодно долго заниматься конструированием более-менее валидных гипотез, относительно того, как этому артисту удается снимать защитные барьеры, которые мы по давно укоренившейся привычке выстраиваем между собой и «другими». Но разгадать этот секрет невозможно - ключ лежит за пределами собственно мастерства. К примеру, Райкин первым начал играть камернейший «Контрабас» Зюскинда на тысячные залы, умудряясь устанавливать доверительнейшие отношения с каждым из этой тысячи. Как? Пожалуй, артист и сам не рискует объяснять: «Мне интересно именно так играть эту историю. А как заманчиво было бы «Войну и мир» сыграть в небольшой комнате или даже в лифте. Не для того только, чтобы получить «эффект наоборот». Просто проблемы космического масштаба очень увлекательно решать на пространстве, размером со спичечную головку, а глубоко личные, так сказать, интимные - на огромной площади. Потому, что надо еще разобраться, где он - искомый нами космос. В маленькой душе маленького человека - начала и концы всего рода человеческого. Его трагедия - это трагедия глобальная. Потому, что живет он в каждом из нас».

Вторую чашу внутренних «весов» Райкина занимает Высшая школа сценических искусств, созданная им в 2012 году. Педагогика для него не менее, а в чем-то и более важна, чем руководство театром, поскольку он не может не думать о том, кто в этот театр (да и не только в этот) придет завтра и послезавтра. Отдавая львиную долю своих сил ученикам, Константин Аркадьевич убежден - актерское дело непознаваемо: «Сколько ни учись, всегда обнаружится что-то, чего ты еще не знаешь или не умеешь. Тот, кто думает, что он все знает, - дурак. Я себя тоже считаю учеником: всегда есть чему научиться у тех, кому преподаешь. Да, опыта у них меньше, но именно поэтому они порой что-то делают лучше, чем ты. Потому что тебе мешает опыт, оборотной стороной которого становится утрата бесстрашия, азарта первооткрывательства. А в нашем деле все нужно делать, как в первый раз. Зрителю плевать, что ты играешь этот спектакль в сотый раз. Он сегодня смотрит на сцену, и ему нет дела до того, как гениально ты играл вчера или сыграешь завтра».

О работоспособности Константина Аркадьевича ходят легенды. Это тоже - фамильная черта. У тех, кто хоть раз наблюдал за тем, как он репетирует, создается стойкое впечатление, что внутри у него атомный реактор индивидуального назначения. От этого реактора подзаряжаются и его артисты, и его ученики, в которых, по всей видимости, запускается цепная реакция, своя у каждого. Мастер не устает повторять: «Гениальными артистами не рождаются, а становятся!» И ссылается при этом на кем-то из великих выведенную формулу, гласящую, что гениальность - это умение направить свои усилия в нужное русло. То есть никакой высшей магии, никакой инфернальности - дело надо делать, господа, как говаривал классик.

Делом Константин Аркадьевич занимается сутки напролет, приходя в театр к 9 утра и покидая его далеко за полночь: «Я человек последовательный и методичный. Самое большое мужество - каждый день понемногу двигаться к намеченной цели. На такие усилия мало кто способен. Почивать на лаврах, пусть и воображаемых, куда приятнее». Сам же он всегда готов отставить в сторону то, что уже умеет, и начать осваивать нечто совершенно неизвестное. И так, судя по всему, было всегда. По окончании Щукинского училища его приглашали четыре театра, включая МХАТ, тогда уже гремевшую Таганку и не менее громокипящий «Современник». Подумав, он выбрал... «Современник», понимая, что Юрий Петрович Любимов будет использовать те его качества, которые и так развиты, - пластичность, эксцентричность, гростескность. А вот у современниковцев можно будет поучиться тому, чего он еще не умеет. Но когда через 10 лет пришло понимание, что некий «потолок» достигнут, Райкин ушел в театр своего отца и начал там все пусть и не с нуля, но в совершенно другой системе координат. И не побоялся, когда пришла пора принять театр из рук Аркадия Исааковича.

Да, при Константине Аркадьевиче «Сатирикон» обрел иное лицо, но внутренняя, глубинная связь с Ленинградским театром эстрады и миниатюр существует и по сию пору. Потому что Райкин-младший не перестает вести диалог с Райкиным-старшим, так сказать, «отцом в квадрате» - и его самого, и этого театра: «Что бы я ни делал, всегда задаюсь вопросом - а что бы сказал папа? И всегда представляю, как бы он отреагировал на тот или иной спектакль или поступок. Когда я пришел к нему в театр, мы успели о многом переговорить, так что путь, по которому движется театр, был ему в общих чертах известен. Но все равно, каждый раз перед премьерой меня терзает одна и та же мысль - а вдруг не получится, а вдруг не справимся? Каждый новый спектакль - как первый. Каждый - на стыке безумного страха и безумной же смелости. По-другому не получается. И, наверное, так и должно быть!»

Абсолютно равнодушный к успеху личному, он очень остро реагирует на успех спектакля как такового, поскольку убежден, что хороший спектакль непременно должен быть принят публикой: «Спектакль существует только в настоящем. Здесь и сейчас. У него, по большому счету, нет будущего. И если спектакль не понят сейчас, его уже не поймут никогда, ведь театр, так или иначе, отражает именно сегодняшний день - его ритм, пульс, дыхание. Спектакль, в отличие от литературного произведения или, скажем, архитектурного сооружения, не имеет права опережать время».

Для Райкина театр - средство проникнуть под кожу самого непробиваемого зрителя, а потому он должен быть дерзким, резким, жестким и даже жестоким - иначе до многих он так и не достучится, ведь в зале сидит самая разная публика. Константин Аркадьевич не любит, когда «Сатирикон» называют элитарным. Он вообще против строгих рамок и неколебимых ограничений...

И юбилей для него не повод ни для подведения итогов, ни для нагромождения планов - наша сегодняшняя жизнь слишком непредсказуема и для того, и для другого...

Оригинал

Издательство: Страстной бульвар 10

Автор: Виктория Пешкова

  • http://school-raikin.com
  • Звезда театрала
  • Культура. Гранты России.
  • РИАМО

   Противодействие коррупции  


cultrf.png