12 апреля день рождения Алексея Якубова

Без Алексея Якубова невозможно представить себе нынешний «Сатирикон», хотя сегодня он играет только две роли – парикмахера Кирилла Саверьяныча в «Человека из ресторана» и Командора в «Дон Жуане» (обе постановки Егора Перегудова). И вчерашний «Сатирикон» без него представить нельзя – столько разнообразных ролей было им сыграно, и ни одной проходной. И капустники «Сатирикона» невозможно представить. И молодёжь «Сатирикона» (его учеников), и старую гвардию «Сатирикона» (его партнёров по становлению того театра, каким мы его знаем сегодня).

Поговорили с Алексеем Андреевичем о «Песне о буревестнике» вверх тормашками, «Обыкновенной истории», поэтических ударениях, центре роли на кончике носа, амплуа начальника, рождении режиссёра и многом другом.

– Алексей Андреевич, вы работали с солидным пулом режиссёров: Александр Горбань, Роберт Стуруа. Елена Невежина, Рузанна Мовсесян, Владимир Агеев, Валений Фокин, Олег Табаков, Наталья Сац, Леонид Трушкин, Владимир Машков, Егор Перегудов и конечно же, Константин Райкин…

– … Еще Райхельгауза забыли. Все, с кем я работал, были замечательные режиссёры, большие мастера своего дела. Константина Аркадьевича мне положено выделять. Мы с ним встретились в студии Олега Табакова, где он у нас преподавал: я семиклассник, а ему чуть за двадцать. Сначала я к нему как к режиссёру не относился, видел в нём актёра, который делился с нами своим опытом. И вот уже сорок лет он мой худрук.

А остальных режиссёров я бы условно поделил на две группы. Одни показывают то, что они хотят. У них есть готовый рисунок, а ты его должен изнутри как-то оживить. А другая половина – те режиссёры, которые, конечно, имеют свой замысел, но подталкивают актёров к тому, чтобы угадать этот замысел, найти рисунок, который как бы идёт от них. Я не знаю, кто из этих групп мне ближе, у каждого есть свои преимущества. Во всяком случае, я научился слышать и тех, и других, научился понимать, что они хотят.

– А во вторую группу кто входил?

– Скажем, Александр Горбань – у него была совершенно буйная фантазия, он фонтанировал идеями и вываливал целую кучу феерических идей. А «в математике» – в работе с актёрами – он был не силен. Он говорил: хочется чего-то вот этакого – и всё. И шёл дальше фонтанировать идеями, которые казались нереальными. И от безвыходности мы сочиняли свои роли – искали, долго роясь в этой куче свои «жемчужины». Нам казалось, что нельзя сделать то, что он придумал, а он парировал – можно! И как-то мы выплывали, кто кролем, кто брасом.

Ещё я бы назвал Петра Наумовича Фоменко, хотя я с ним не работал, но на репетициях присутствовал. Хотя он добивался жёсткого рисунка даже в интонациях. Но при этом постоянно подталкивал снизу – плыви, плыви сам. Да и Фокин, мастер жёсткого искусства, который при этом очень много и гениально показывал, тоже подталкивал плыть – как маленьких детей, которым по одному снимают нарукавники, чтобы выплывали сами.

Олег Павлович тоже гениально показывал, и все мы, девочки-мальчики его студии, были сплошь и рядом лёлики табаковы, потому что выбраться из-под его обаяния было решительно невозможно. Мы за эту соломинку хватались и пытались плыть с ней, что, конечно же, неправильно: актёрское нутро у каждого своё.

То же самое потом было и с Константином Аркадьевичем. Но со временем я как-то сумел переболеть. И когда он режиссирует и замечательно показывает, я уже перенастроил своё ухо и знаю, что сразу должен искать своё. Замечательно показал – но это его. А моя задача найти что-то максимально близкое к его показу, но – своё.

Наши педагоги – замечательные, действующие артисты – это тоже понимали и учили нас отбрасывать чужое. Видеть, не КАК делается, а ЧТО делается, ловить суть и пропускать её через себя. Даже если ты берёшь внешний рисунок, его надо освоить и присвоить. Но все эти тонкости постигаешь только с годами.

– А как, допустим, выплывать, когда вы получили заглавную роль в «Голом короле»? Как начать работу над подобной ролью?

– Я очень удивился, когда увидел тогда себя в распределении. В первом акте был другой Король, Король-отец – Игорь Еремеев – вот это было другое дело! А я-то что за фрукт? Стали мы читать, но я уже знал, кто такой Горбань и к чему надо быть готовым (он многое давал на откуп актёрам). К тому же мы были очень заряжены на созидание в те времена – молодые, энергичные. И тут мне в партнёры достался Володя Большов (Первый министр). И с первой же нашей встречи, Первого министра да Короля, родилась моя роль: Володя был настолько точен и правдив, что мне просто деваться было некуда, надо было просто поддержать такое существование. Да и сцена эта замечательно написана. С неё в общем и спектакль наш стал получаться.

Началась целая эпоха Горбаня в нашем театре – и «Мнимый больной», и «Багдадский вор», «Трактирщица», и «Голый король». Много лет спустя ко мне подошёл какой-то человек и говорит: «Я вас видел в «Трактирщице», я много раз на неё ходил. А теперь ищу запись». Приятно.

Однажды я подвернул ногу, играя в «Багдадском воре», а на следующий день был «Голый король». Играть не могу, там ещё пластики очень много. Поставили на замену костин спектакль «Давай, артист». И тут звонит мне худрук: «Лёш, а не получается замена, люди «Голого короля» хотят». Пришлось играть, обыгрывая хромоту.

– В спектакле «Дурочка» Рузанны Мовсесян вы оказались среди своих учеников, да и режиссёр была ещё студенткой. Хотелось ли вам, как педагогу, вмешаться в процесс?

– Подправлять не подправлял, но советовался с Рузанной, и она иногда шла навстречу. Но в какой-то момент могла и отказаться от моих советов – у неё был и свой режиссёрский фильтр. А вообще играть со своими студентами прекрасно. Они ещё непосредственные, живые, не обросли толстой кожей бегемотов (которая еще и обтрепалась). Наивные. И тут ничего другого не остаётся, как идти рядом и быть на их уровне.

– Вы сказали, что долго не воспринимали Константина Аркадьевича как режиссёра. А когда поняли, что он, конечно же, и режиссёр тоже?

– Во-первых, он сам не сразу определился. Первое время после ухода Аркадия Исааковича нужно было начинать жить по-другому. У нас начались, скажем так, актёрские собрания из разряда «гарнир бунтует», которые сводились к вопросу: а когда же, собственно, мы будем раскрываться как артисты? К чести и хвале Кости, Константина Аркадьевича, он очень настойчиво искал режиссёров: «К нам будут стучаться хорошие режиссёры с просьбой о постановке» – и все свои обещания нам исполнил. Становление нынешнего «Сатирикона» оказалось для него очень трудным. Был момент, когда он даже хотел уходить из театра в академический отпуск. Вот тогда, на сломе и появился Роман Виктюк и где-то рядом по времени Александр Горбань.

Однажды Константин Аркадьевич привёл режиссёра, который поставил «Геркулес и Авгиевы конюшни» по пьесе Дюрренмата. Поставил крайне неудачно. Это был первый опыт спектакля без Райкина, да ещё и премьера сыграна под замену. На премьере мы кланялись и видели, как уходят люди… Того режиссёра смыло куда-то как волной. И тогда Костя от безысходности сам взялся переделывать спектакль. Получилась работа совсем другого качества, появились зонги, и «Геркулес» с успехом шёл у нас несколько сезонов. А тут ещё Первый съезд народный депутатов подоспел, и на его волне наш спектакль вообще выглядел как острая политическая сатира. Свои практически первые удачные роли сыграли там Серёжа Урсуляк, Лика Нифонтова, Геркулесом был Паша Абдалов – красивый, высокий и сильный, как Геркулес.

– А можно прыгнуть в самое начало? Вот вы ещё школьник, занимаетесь спортивной гимнастикой, уже имеете серьёзный разряд. Что толкнуло вас в театр от такого серьёзного мужского дела? Может, спектакль какой-то посмотрели?

– Увидел. Расскажу. Где-то класса со второго, а может, и с первого я серьёзно занимался гимнастикой, суровым пацанским делом. Дошёл до кандидата в мастера. Мне нравилась наша компания – это были всё мои хорошие друзья. Нравилось общение, задушевные разговоры в раздевалке до и после тренировок. Сами тренировки не очень нравились, но ради друзей я готов был и на тренировки. Однажды у меня не получался какой-то элемент, и тренер наорал на меня – зачем ты, мол, сюда вообще ходишь? Для общего развития, говорю. «Ах, для общего развития?! Ты должен бороться за общество «Динамо»!» И так мне это не понравилось, что я резко охладел к спорту. Короткое время я болтался без дела, пока не пошёл в обычную театральную студию при Дворце пионеров, где был единственным мальчиком, и все мужские роли были мои. Там занималась девочка, в которую я был влюблён. Так всё счастливо совпало – и я герой, и любимая рядом.

А вскоре по всей Москве запестрели объявления – Олег Табаков набирает театральную студию для восьмиклассников. Избранница моя говорит: «Я пойду. – А я? – Ну хочешь, иди, никто не запрещает». В результате меня взяли, а её нет.

На прослушивании в старом здании «Современника» на площади Маяковского было две комнаты: в одной – Табаков с Леонтьевым, в другой – Райкин с Неёловой, молодые совсем, Косте, кажется, тогда было года двадцать три. Мы зашли в ту, где Табаков. Я читал «Песню о Буревестнике», Олег Павлович быстро меня остановил: «Чем ещё увлекаешься? –Гимнастикой. – Да ладно, на руках стоять можешь? – Могу. – А «Буревестника» на руках можешь?» Я прочитал «Песню о Буревестнике», стоя на руках, и меня взяли. Выхожу и вижу плачущую подружку. Ну я ей и А подружке своей посоветовал под другой фамилией (всё же было без документов) зайти в другую комнату – и там её приняли.

А замуж она вышла за моего хорошего друга Мишу Хомякова и работает помрежем.

Так вот, когда я ещё занимался в обычной студии, мне вдруг от одноклассницы перепал билет в «Современник», и я пошёл. Я, конечно, и раньше в театр ходил, с классом, в основном на произведения по школьной программе. Какие-то были даже неплохие – «Альпийскую балладу» запомнил. А тут один пошёл. На «Обыкновенную историю», ещё на площади Маяковского. Мне 13 лет, я и не понял, кажется, ничего. Но весь обревелся! Так на меня подействовала атмосфера этого спектакля, которая пробила бы, наверное, даже слона. Я ревел, стыдился своих слёз, но поделать ничего не мог. Потрясающий спектакль! А где-то через месяц – это объявление про студию. Так и поступил – правда, наврал, что восьмиклассник, а учился ещё в седьмом.

Олег Павлович набрал в эту студию человек пятьдесят из огромного количества людей. И два года учил нас по полной институтской программе: актёрское мастерство, фехтование, сцендвижение, вокал, французский. Каждый семестр был отсев. И к концу второго года осталось девять человек. На зимних каникулах Олег Павлович сказал, что летом он набирает курс в ГИТИСе, и мы станем основой этого курса – без экзаменов, зря он, что ли, нас два года гонять. И тут выяснилось, что из девятерых пятеро, как и я, наврали про возраст. Пришлось признаваться. В ответ мы услышали короткую, но хлёсткую речь. Но за время каникул он успел устроить нас в школу рабочей молодёжи на проспекте Мира, и мы за оставшиеся полгода сдали все экзамены. Там учились люди, которые вообще успели забыть, что такое школа, так что на их месте мы были просто академиками.

– А как родители отнеслись к таким виражам? Не просили сначала получить земную специальность?

– Мама воспитывала меня одна. Она была человек демократичный и не лезла с указаниями. Она даже в театре у меня ни разу не была, только по телевизору видела. Или от соседей слышала: «А мы твоего опять по телевизору смотрели». К моей профессии относилась как к работе. Она воспитывалась в очень консервативной мусульманской татарской семье.

Однажды она пришла на родительское собрание в студию Табакова, где он объяснял родителям, как будет с нами заниматься. «Вопросы есть? – Есть (подняла руку моя мама). Я считаю, что мой сын недостоин учиться в вашей студии! – Почему, Роза Николаевна?! – Он курит и сигареты прячет на верхней полочке». Пришлось Олегу Павловичу разыграть педагогическую сцену и взять с меня обещание больше не курить.

Я, конечно, очень уставал. Иногда занимались так долго, что транспорт уже не ходил, и домой приходилось возвращаться от Чистых прудов до Тимирязевской. Всё время искал возможность доспать. Однажды целую неделю продержался. Мама поднимала меня в школу, а сама собиралась на свой завод. Я выходил и садился в троллейбус, чтобы ехать на Новослободскую. Примерно зная, когда мама должна выходить на работу, я на том же троллейбусе возвращался домой, отключал телефон от розетки и досыпал. Даже оценки себе в дневник ставил. Пока в один день мама не обнаружила отключённый телефон, и не успела вставить шнур в розетку, как раздался звонок от завуча. Конечно, мне устроили проработку, но в принципе из-за учёбы в студии Табакова ко мне относились достаточно благосклонно и называли «наш артист». Даже убедили маму не очень меня ругать.

– Судя по всему, вам повезло с учителями. А потом вы тоже стали преподавать: Школа-студия МХАТ, ВШСИ, да ещё и Останкино. А оно вам зачем?

– Преподавать на курсе Константина Аркадьевича я начал после его предложения. А Останкино возникло позже – там неплохо платили, а у меня как раз были финансовые проблемы. Меня позвала одна знакомая на двухгодичные курсы, и я пошёл на такой опыт, хотя не понимал, как актёрству можно учить два года, да ещё и за деньги. Какое-то время я там промучился, глядя на взрослых людей, заплативших деньги: ну давайте, научите меня, я же всё оплатил. По сравнению со студентами, которые чуть со стульев не падают – так тянутся к тебе за знаниями, за искусством, совсем другое ощущение. Какое-то время я пытался этих останкинских как-то завести, но потом сдался. Никаких денег не надо. Меня уговаривали остаться, но я отказался заниматься профанацией.

– Человек много про себя понимает. Как вы думаете, почему стоило учиться у вас, в чём у вас сильные стороны в этом деле и что вы правильно ставите ученикам?

– Могу сказать, что я не рвусь всё время преподавать, как это бывает у других. Увлекаюсь этим процессом только тогда, когда уже преподаю. Потребности преподавать всё время у меня нет, а есть потребность конкретно помочь – в роли или при поступлении. Среди моих подопечных оказалась и старшая дочь, которая выросла за кулисами, а теперь довольно много снимается. В «Синем чудовище» проезжала на лодочке и вообще… тусовалась. Стихи очень хорошо читала – по-русски и по-английски, даже выигрывала всякие конкурсы по английской поэзии. Однажды её учительница даже пригласила меня в школу провести урок поэтической сценречи.

Пожалуй, я могу научить тому, как правильно относиться к поэтическому чтению. Ведь не дети, не их учителя не понимают, как исполнять стихи, не учат этому. И мы уже на экзаменах в театральный вуз слышим бессмысленное чтение. А начинать надо с чистых законов стихосложения. Например, понимать, что в предложении, как правило, бывает одно ударение, если нет перечислений и оно не сложносочинённое. Иногда бывает одно ударение на несколько строк. От того, где вы его поставите, зависит смысл. А если лепить его на каждом слове, у зрителя вскипит мозг.

– Анатолий Васильев свою технику выстроил на обратном: каждое слово самоценно, а значит выделено отдельно…

– Его ученик Владимир Агеев, Царствие ему небесное, так и ставил у нас «Маскарад». Это был трудный опыт. Очень трудный. Сначала нам даже какую-то бумажку на подпись раздали, где говорилось, что слово летит куда-то в Космос… И мы все, распределённые, должны были подписать, что с этим согласны. На первой читке он так и начал нам читать, и от нас потом этого требовал. Буквально: На! Каждом! Слове! «Простите, – говорили мы, – а может, хотя бы предлоги не будем выделять? – Нет, будем». Я робко спросил у худрука, когда он планирует посетить репетиции? Оказалось, что по договору только генеральную. Всё-таки Константин Аркадьевич пришёл на одну из репетиций, схватился за голову и… дипломатично стал ругать нас, а не режиссёра. Но потом уже всё-таки сказал Агееву напрямую. Мы выпустили премьеру, и она продержалась меньше полугода.

Словом, я готов на многие эксперименты. Но они должны быть в какой-то стилистике. «От Советского информбюро…» в исполнении Левитана тоже звучало с ударением на каждом слове и по-другому невозможно себе представить. Там не могло быть бытовой речи, и пафос был необходим. Но целую большую мистическую пьесу исполнять в такой манере невозможно. Хотя со мной можно не соглашаться.

– Если бы было такое амплуа «начальник», то можно сказать, что вам оно часто достаётся: чиновник Юсов, Король, директор в «Шантеклере», Кирилл Саверьяныч в «Человеке из ресторана», управляющий в «Кухне»… Если перефразировать фразу «играя злого, ищи, где он добрый», то как закончить фразу «играя начальника, ищи, где он…»

– …всё равно надо исходить из конкретного материала, в котором есть твой персонаж. И директор может быть добрым. «Открывалки» те же самые, что и для любых других персонажей. Я не знаю, почему мне такие роли часто достаются, как, скажем, некоторым актрисам чаще достаются женщины лёгкого поведения. Но и среди таких надо искать, где у она… нелёгкого поведения. Я и в кино переиграл множество полковников, генералов, начальников, ментов – видимо, так меня видят режиссёры.

– Актёру не бывает обидно, что его однажды кто-то поставил в определённую колею, а дальше его только в этой колее и видят? Вопрос не только про вас.

– Тут каждый сам за себя решает. Я знаю многих актёров, кто, сыграв однажды хорошую роль, старается больше по этой стезе не идти, хотя им сразу открываются дальние горизонты. Но я не вижу в этом ничего зазорного. Главное – всё равно материал. Если он изначально плохой, если у меня с ним не складывается, тогда я откажусь. А если я вижу, что мне достаётся очередной начальник, но в хорошем материале, почему нет?

– Ваш колоритнейший Кирилл Саверьяныч выглядит законченным подлецом. А есть ли что-то в этом персонаже, близкое вам?

– Во-первых, мне очень нравится материал – я имею в виду и саму повесть «Человек из ресторана», и то, как Егор Перегудов её присвоил, переделал и по-актёрски оживил. Что касается моего персонажа, то у нас с режиссёром не было никаких разногласий, только встречные предложения друг другу.

И я не считаю, что он такой уж гад и подлец. Мне кажется, я нашёл, где он добрый, и с юмором, и обаятельный, и чистоплотный. Иногда у меня перед спектаклем есть пару-тройку дней, когда мне не надо бриться. И порой тянет оставить щетину – нигде ведь не написано, что Кирилл Саверьяныч должен быть гладко выбрит. Но беру себя в руки и бреюсь, потому что он должен выглядеть очень аккуратно. Он всю жизнь занимался своим маленьким делом. И вдруг пришли какие-то люди и его парикмахерскую, его дело жизни порушили. А за что? Он же не стремится быть брадобреем всея Руси, он только своё хочет сохранить. У него есть друзья, тот же Скороходов, с которым он общается, и чай пьёт, и по-стариковски журит сына и дочь своего друга. Но тогда такие, как сын его друга, разрушает его дело… Если сейчас придут разломать наш театр или мой дом, вряд ли я буду терпимее. Да, он любит порядок, поэтому и пьёт за здоровье генерал-губернатора: для него он – залог порядка, а иначе всё пойдёт на самотёк.

– Есть ли какой-то театроведческий, профессиональный труд: монография или мемуары, или записи репетиций, который бы был для вас настольной книгой именно с профессиональной точки зрения? Не потому, что положено читать, а потому что там есть некие инструменты, которыми вы пользуетесь.

– Когда я был студийцем, Табаков приучал нас много читать, в том числе, профессиональную литературу, связанную с ремеслом. Ещё водил к нам замечательных людей, хотя мы, будучи балбесами, не до конца понимали значение этих встреч. А среди них были и Шкловский, и Павел Марков, и Высоцкий, и Окуджава. Табаков водил нас на симфонические концерты, на хорошие бардовские вечера. Читал нам всякие запрещённые книги.

Если говорить о профессиональной литературе, мне на каком-то этапе очень нравился и помогал Михаил Чехов. Хотя я сначала не очень понимал, что такое центр роли, но с годами понимание приходило. Этот центр может быть на кончике носа (я сначала думал – что за бред, прыщ, что ли, вскочил?) – а это персонажа точно тянет куда-то вперёд. Может быть в животе – монументального персонажа. Может быть в мизинце – и на этом можно выстроить целый рисунок роли. Ещё мы Эфросом зачитывались, Ежи Гротовским увлекались. Ну и Станиславский – куда же без него. Хотя время меняется, и что-то уже кажется архаичным, но основа – жизнь человеческого духа – остаётся на сцене.

– У вас сегодня в театре остались только две роли – Кирилл Саверьяныч и Командор. А что происходит в свободное от них время? И если бы вам, условно говоря, предложили бы бенефис – любая пьеса, режиссёр, партнёры, пространство – что бы вы выбрали? В день рождения самое время помечтать.

– Помимо спектаклей у меня происходит… семья. Младшему сыну 7 лет. Ещё две старшие сестры – не такие уж взрослые, тоже на мне. И даже не могу сказать, что мне нужен какой-то специальный материал. Я бы с удовольствием поработал с новыми режиссёрами, с которыми встречаюсь впервые. Я знаю, что это всегда даёт новый импульс и чему-то тебя учит. Когда-то меня очень вдохновил Роберт Стуруа, который ставил спектакли как высокую грузинскую поэзию. Словом, есть жажда встреч с новыми режиссёрами.