13 января родилась Елена Голякова

Кто-то волей судьбы растёт за кулисами и не мыслит своей жизни без сцены. А кто-то идёт к этой точке точно в обход через всю Землю. Этот монолог о пути к себе был сам по себе отдельный спектакль – жаль, для одного зрителя. Елена Голякова родилась в Набережных Челнах, со второго раза поступила в театральный институт, играет в «Сатириконе», снимается в кино, занимается вокалом, мечтает сыграть Медею и озвучивать мультфильмы. Ей слово.

Поступление в ВШСИ. Сериал
В театр меня привели не театральные впечатления, а… вначале было желание куда-то себя деть. В четыре года мама отвела меня в ДК на бальные танцы – помню, я очень переживала, что у меня нет таких ярких туфель и костюмов, как у девочек. Потом была музыкальная школа по классу фортепиано, но пришлось её оставить: моего синтезатора на две октавы не хватало для занятий, а купить пианино родители так и не решились, с деньгами было сложно. Я пошла искать себя дальше. Три месяца занималась нижним брейк-дансом…Смех, конечно.
В какой-то момент поняла, что должна уйти из школы – устала отстаивать там свои границы.
Новая школа оказалась не лучше. Но там появилась подруга, которая позвала меня в театральную студию. Я пришла туда и скоро поняла… что со мной что-то происходит.
Я поняла, что вдруг набрела на какое-то манкое место, где я чувствую прилив энергии и уверенности.
Через полгода занятий в студии я узнала, что при одной гимназии и одновременно при театре набирается театральный класс.
Подготовилась, пошла на кастинг. Прошла его. И  почувствовав, что будто сама судьба за меня решает, ушла в новую гимназию. В гимназии было детское самоуправление, и это окончательно перевернуло мои представления о себе, личности, становлении характера. Я пробыла в театральном классе гимназии только год, но то, что со мной там за этот год произошло, изменило меня навсегда. Все границы, которые я не могла отстоять раньше, здесь я сумела отстоять. Вскоре я вернулась во вторую школу, но в студии осталась. И чудеса продолжались. 
В студии из нас растили не актёров, а людей, что, может быть, ещё важнее. Недавно мне прислали видео меня, шестнадцатилетней, в каком-то спектакле. Да, это сейчас я могу видеть всякие профессиональные огрехи, но там было столько любви и души, что у меня тогда окончательно появилась уверенность – я хочу этим заниматься всю жизнь и ничего другого мне не надо. Без ложной скромности скажу, что потянула бы и другие профессии. У меня всё в порядке с руками, я могла быть каким-нибудь дизайнером. Но уже не хотела ничего другого.
С этой инфантильной уверенностью, что «хочу» и «могу» совсем рядом, я поехала в Москву. И не поступаю.
Дальше всех прошла на курс к Рыжакову, но слетела на этюдах. Для меня это был такой сильный эмоциональный удар, что просто тело отказывалось его принимать. Наглости в тот момент мне было не занимать. Нарвала с клумбы каких-то цветов, прорвалась с ними к Рыжакову через все очереди: «Я к вам пишу, чего же боле? Ну почему вы меня не берёте?! – Дорогая девочка, поймите, дело не в вас, а во мне, мне нужен свой человек». Я не хотела это понимать, не могла уйти – рушилось всё моё мироздание. В тот же вечер уехала в Питер, там уже почти заканчивались экзамены, я ходила, что-то сдавала, где-то даже проходила, но чувствовала – город не мой!
Вернулась домой. Месяц думала что делать и быстро поняла – хочу ещё. Поехала в Москву, устроилась на работу в Подмосковье, зарабатывала на жильё и подготовительные курсы.
Нашла работу в Подмосковье в кубинском ресторане, где познакомилась с отличными кубинцами, разрешавшими мне петь после закрытия. Потом они даже позвали меня работать в новый ресторан в Москве, но я на тот момент была уже первокурсницей.
На подготовительные курсы я ходила в Школу-студию МХАТ. Там мне посоветовали попробовать поступить ещё и в открывающуюся Школу Константина Райкина.
Первый тур принимал Сергей Витальевич Шенталинский. Я пришла почему-то очень довольная, прочитала всё от души и даже что-то спела, не готовясь. Вижу – слушает внимательно, даже очки снял. Окрылённая выхожу, жду результат… слышу фамилии двух мальчиков, а своей нет. Мир опять рушится, я стаскиваю каблуки, напяливаю кеды, рыдаю, хватаю свои баулы, с которыми ехала из Подмосковья. И слышу, как мне в затылок кричат мою фамилию. Оказывается, меня уже ищут по телефону («где та девочка в розовом платье?»). Зарёванная и счастливая бегу к Шенталинскому, получаю от него напутствия и ухожу.
Время второго тура. Конечно, я уверена, все будет хорошо. Никаких проблем. Что может пойти не так?  Ну… как оказалось , может.
Не пустили меня. Не попала я в этот день на второй тур. Обревелась, расстроилась и попыталась остановить весь мир, чтобы узнать, почему меня не пускают. Оказалось, что моя фамилия была в списках на тур в другой день. Чего только там со мной не было.
Ладно, думаю, в другой день.
Чуть менее уверенная снова прихожу на второй тур – и..?  встречаю пустоту. Оказывается, к полудню все уже прочитали и разошлись! Как? Что? Почему? Тут снова меня накрывает волна ступора и полного непонимания! Думаю, что делать?!
Тут вдруг мне говорят, что Константин Аркадьевич ещё не ушёл и готов меня послушать. На ходу натягиваю каблуки, собираю волосы, вбегаю к нему, можно сказать, на индивидуальное прослушивание. Читаю, читаю, он просит что-нибудь драматическое, я читаю Цветаеву, понимаю, что путаю слова, но… вижу, что мы как-то схлестнулись взглядами, ему интересно. Константин Аркадьевич пропускает меня на следующий тур. И я иду дальше…
На третьем туре чувствовала конкуренцию уже явно. А мой сериал продолжался.
Четвёртый тур я перепутала по времени с пластическими испытаниями, где на стараниях и на нервах впервые в жизни села на шпагат… как это получилось, одному Богу известно.
И вот! Пошла на четвертый тур с мальчиками! Десять парней, еще одна девочка и я!
Думаю: «ну, либо я, либо она».
Вдруг, в какой-то момент (опять на Цветаевой) поняла, читаю не очень. Сама прервалась, попросила почитать ещё и прочитала одно из моих любимых тогда стихотворений Северянина «Встречаются, чтоб расставаться».
Надо сказать, что из нашей «десятки» из 12 человек десять в итоге поступили.   
Дальше было собеседование, и конкурс, на котором только девочек было тридцать человек. Потом томительное ожидание – конкурсом мальчиков, обсуждение педагогов. Я прошла все стадии отчаяния – молилась всем богам, бродила под дождём, даже почти смирилась с любым исходом. Когда к нам вышли с результатами, я поняла, что сейчас упаду в обморок. А когда услышала свою фамилию – так и упала, но не в обморок. В тот момент я поняла, что вот сейчас начинается совсем новая страница и  очень яркая точка отсчета в моей жизни.

Учёба. Драма
Во время учёбы я всё время думала, что меня отчислят. Энергия страха отчисления меня и поддерживала, и подводила – я не всё могла осознать и воспринять. А уже в начале второго курса Константин Аркадьевич дал мне прочитать «Лекаря поневоле». Я не могла даже осознать, что он делает на меня какие-то ставки, даже читать начала только после того, как он спросил повторно. Второй курс был для меня стабильно тяжёлый, а тут меня зовут в работу – не проверка ли это? Так я и качалась на эмоциональных качелях между страхом отчисления и радостью, что зовут в работу.
Когда меня распределили на отрывках репетировать Ларису Огудалову, я спросила по глупости Елену Ивановну: «я похожа на Ларису?» Так сложно мне было в это поверить.
Со временем я поняла, что не обязательно видеть себя в какой-то роли и вообще вписываться в какие-то типажные стереотипы. То, что должно быть моим, - моим и будет. Константин Аркадьевич говорит, что у меня лицо, как белый лист, - что нарисуешь, то и будет. В итоге я очень благодарна Елене Ивановне за то, что она дала мне некую базу, мягко ввела меня в контекст существования в определённой режиссуре со своими правилами, и при этом позволила мне подышать своим воздухом, дала мне свободу, которая тогда была мне нужна.

«Мой самый Сон». Семейные хроники
Этот спектакль для меня имеет очень большое значение и влияние. Мы очень много сочиняли, придумывали как актеры и даже немного написали по тексту. Например монолог про аквариум я написала.
Так вот. Мне очень близка эта работа. Прежде всего из-за ее интимности, оголенности и в хорошем смысле «неудобных сцен».
Дочь из первой части решает прервать поколенческую болезнь и прерывает отношения с матерью. Мы не знаем до конца, что случилось между ними, мы слушаем историю от лица мамы. Когда человек в чём-то виноват, он до конца делает вид, будто не причём. Самое сложное – признаться себе, а если ты ничего не делаешь со своей жизнью – это твой выбор. Вот дочка и решила поступить по-своему и разорвала общение. Жёстко? Наверное. Но мы видим столько жестокости вокруг в отношениях родителей и детей, что понимаю, когда дети замыкаются в себе. А мать объявила себя жертвой. У Елены Ивановны, так как она  играет главную роль, другое мнение на этот счёт – мы много обсуждали эту коллизию со всех позиций: и матери, и дочери, и женщины, которая ищет любовь. Потому что каждая из них заслуживает сочувствия. Наверное, самое сильное высказывание по этому поводу – «Осенняя соната» Бергмана.
Я долгое время тоже чувствовала себя жертвой, вела себя как жертва, обвиняя всех вокруг в своих бедах. А потом мне мой организм сказал – всё, баста, мы больше не вывозим эти обиды, мы принимаем всё, как случившиеся факты и живём дальше. Как же мне помогло это принятие! Оно – точка невозврата, после которой ты либо продолжаешь оправдываться, и тогда некое колесо Сансары будет отбрасывать себя назад. Либо идёшь дальше, через тяжёлую и сложную правду, и каким бы грустным и тяжёлым не был бы этот новый этап, принятие правды помогает просто божественно!

Режиссёры. Истории любви
«Ковчег 2»
У меня очень многое связано с этой нашей работой.  Мы все обожаем этот спектакль. А мне внутренне хочется плакать от того количества любви, что в нём есть. Хотя, казалось бы, такая простая история: мужчина не посмел, не успел сказать женщине самое важное. Гоша Мнацаканов – это человек, мир, планета! Я его очень люблю – за ум, за юмор, музыкальность, глубину, обаяние. Еще он артист невероятный! Гоша показал прелесть «тихого», но при этом внутренне очень интенсивного существования на сцене. Ценность других актёрских красок, помимо «быстрее, выше, сильнее».

«Как Фауст ослеп»
Серёжа Тонышев – невероятный вдохновитель, который умеет преподнести идею и заразить ею.
У него был потрясающе интересный застольный период. Он – лидер и серьёзный капитан большого корабля, умеющий сглаживать все сложности. Мне он позволил… не сомневаться, что я недостаточно стараюсь, что мне вообще свойственно. А ещё он меня берёг. К началу репетиций мой организм точно взбунтовался – сотрясения, падения, травмы. А Серёжа всё время меня успокаивал, что всё хорошо. Как старший брат, обнявший тебя крепкой рукой.Я люблю этот спектакль, и мне очень важно, что я в нём есть, пусть и в небольшой роли.

«Дубровский»
 Яков Ломкин подарил мне абсолютное чувство свободы и наслаждение играть роль, никому ничего не доказывая, не думая о непременном сиюсекундном высказывании.
С Сергеем Сотниковым мы делали «Мой самый Сон». Не могу не сказать о нем. Он для меня много значит как режиссер, как артист, как педагог, как человек. И я благодарна Сергею Сотникову прежде всего за полное доверие. Действительно, абсолютное доверие.
Наконец, Константин Аркадьевич, которого я очень сильно люблю и уважаю. Играю в его спектаклях «Гроза», «Плутни Скапена», «Лекарь поневоле», а также «Всем кого касается», который больше не идёт. Кто-то волей судьбы растёт за кулисами и не мыслит своей жизни без сцены. А кто-то идёт к этой точке точно в обход через всю Землю. Этот монолог о пути к себе был сам по себе отдельный спектакль – жаль, для одного зрителя. Елена Голякова родилась в Набережных Челнах, со второго раза поступила в театральный институт, играет в «Сатириконе», снимается в кино, занимается вокалом, мечтает сыграть Медею и озвучивать мультфильмы. Ей слово.

Мне с ним сложно. Он так сильно воздействует на меня личностно, по-актерски, по-режиссерски. Иногда мне кажется, будто я растворяюсь в его личности. Его секрет – это он сам. Он ставит такие высокие планки, требует такого сильного включения, что ты пребываешь в крайнем, почти запредельном для себя существовании, а он просит ещё чуть-чуть, туда за грань, чтобы излучать какую-то уже космическую энергию. Но рядом с таким режиссёром, с такой личностью ты по-настоящему взрослеешь, растёшь. Он для меня и правда как второй отец.

В последнее время думаю о том, что я вообще-то уже взрослый человек, а живу достаточно инфантильно. Раньше, по крайней мере, так было. Сейчас меня очень волнует тема человеческого взросления. Сегодня мне хотелось бы поучаствовать в какой-то шекспировской работе, сыграть что-то основательное, сложное, стержневое. И ещё мне всегда хотелось и хочется сыграть «Медею», найти в этой роли не только актуальные смыслы, но и смыслы на все времена.  

«Чайка». Кода
Когда я ещё не училась, а только работала, я пришла в театр на спектакль, который мне посоветовали, - на «Чайку» Бутусова. Села, жду. Рядом ёрзает мужчина, разговаривать с которым не входило в мои планы. Наконец он не выдерживает: «А вы какой раз пришли смотреть? – Первый. – Как же вам повезло! А я – четвёртый». Когда спектакль закончился, я поняла, что и правда повезло. На тот момент я даже пьесу не прочитала. Но «Чайка» стала моей первой театральной влюблённостью. Она показала мне, ради чего стоит заниматься театром!

В какой-то момент я стала терять внутренние ориентиры в театре. Это довольно тяжело, и я стала задавать себе вопросы относительно своего положения в театре. Но как ни странно это прозвучит, оказавшись на похоронах Юрия Николаевича, услышав музыку, эти речи, я вдруг почувствовала, как он зажёгся передо мной какой-то «Полярной звездой». Я никак не связана с Юрием Николаевичем, я не работала с ним. Но эти события, «Чайка» и прощание с Юрием Николаевичем, эти две смысловые «точки», заставили меня вновь почувствовать ориентиры, и они обрели во мне даже не мощь, а утверждение! Они во мне обосновались! Они заставили меня вновь почувствовать, что артист и режиссёр могут сделать со зрителем, что такое предназначение, которое ты можешь выбрать – и выбираешь!