15 февраля родилась Агриппина Стеклова

          Сегодня родилась наша огненная, жгучая, неповторимая и незаменимая Агриппина Стеклова, без которой уже много лет совершенно невозможно представить себе "Сатирикон". При всей неповторимости её облика и дарования ей будет тесно любое амплуа. Она будет совершенно достоверна в роли любой нашей современницы и совершенно великолепна в роли любой королевой, ибо и в том, и в другом случае найдёт и шекспировские страсти, и "человеческое, слишком человеческое". 

  – Если сегодня набрать в поисковике «Агриппина Стеклова», в первых строках выпадет интригующее название «Страшные сказки. Мистерия барокко». Купила билет на 15 марта, теперь спрашиваю – а что это за история?

         – У меня в актерском деле было две мечты, два незакрытых гештальта – озвучить мультфильм и что-то сделать с оркестром. И вдруг однажды приходит мне предложение исполнить с оркестром сказку «Двенадцать месяцев» на большой сцене в «Зарядье». Господи, что я пережила! Перед началом у меня практически случилась паническая атака, и была готова просто сбежать. «Постой, а как же гештальт?» – сказали мне. Помимо творческих задач у меня были и технические задачи. А в наушник я слышала команды – здесь давай побыстрее, чтобы совпасть с оркестром, а тут можешь и подышать, можно и помедленнее. Одновременно всё это надо было как-то сыграть и удержать внимание детей. А ещё совпасть с прекрасным оркестром под руководством Алексея Верещагина.

         Это был невероятный опыт – с паникой, ужасом и обещаниями себе, что больше никогда. И одновременно невероятный кайф, ощущение, что ты одна владеешь этим огромным залом, возникающая в голове магия. И, конечно, потрясающая музыка. В общем, и ужас, и наслаждение. У меня была одна встреча с режиссёром, который в таком контексте решает немного другие задачи, нежели режиссёр драмы. Ему надо было всё собрать и организовать. Мы с ним встретились, под музыку в планшете почитали текст и мило расстались. Вторая репетиция была у меня с оркестром на базе оркестра, где я была совершенно очарована этими милыми людьми и дирижёром, которые вовсю старались мне помогать и благодарно слушать, чем вселяли в меня большую уверенность. Только я почему-то не подумала о том, что на спектакле все они, вместе с дирижёром, будут сзади, и я никого из них не увижу. Впереди чёрная дыра зала, позади прекрасная музыка.

         – Открытый космос практически…

         – Да! Спектакль был в полдень, с раннего утра мы как-то быстро всё прошли, решая по ходу технические задачи, и вот я уже должна как-то совсем этим справиться. А на следующий день мне поступило уже следующее предложение – как раз эти барочные, довольно страшные, сказки Джамбаттиста Базиле. И я, конечно, согласилась – от жадности до интересной работы. Пережила же я как-то в одиночку час на сцене с большим оркестром – и здесь, надеюсь, справлюсь. Всё-таки здесь, надеюсь, формат будет проще. Во-первых, будут и другие актёры, во-вторых, барочный оркестр меньше и он будет включён в действие. У меня там финальная сказка. Отдельное удовольствие от того, что это костюмная история, и я вновь встречусь в работе с Тамарой Эшба, которая недавно восстанавливала нам костюмы к «Чайке».

         – Музыкантам в таких разовых историях нужно не так много репетиций. Суперпрофессионалы иногда и сразу на сцене встречаются. А вам какой минимум нужен, чтобы чувствовать себя уверенно?

         – Всё больше понимаю, что я очень тревожная. Или «Сатирикон» меня так воспитал, или я уже вступила в тот возраст, когда безответственность совсем не приветствуется и даже не прощается. В молодости на что-то можно закрыть глаза, а с годами чем больше опыта, тем страшнее. Иногда я думаю – Господи, ну когда же уже попустит-то. Наверное, никогда. Но иногда во время репетиций и неуверенности вдруг, как щелчок сработал, приходит понимание, что ты как будто готов. И уже даже репетиции не очень нужны, ты просто хочешь пуститься в этот путь. А иногда тебе кажется, что ничего ещё не сделано, не хватило времени и репетиций, а режиссёр в твоей неготовности находит определённую прелесть. Иногда ведь лучше недо…, чем пере…

         – Сегодня актёров «Сатирикона» активно зовут в разные театральные проекты. Какие лагуны вы заполняете – роли, темы, деньги?

         – Пожалуй, и то, и другое, и третье. В моём родном театре у меня есть спектакли, но всегда хочется больше. Есть и лаборатории с выпускниками Юрия Бутусова Сашей Цереней и Иваном Ороловым, которые, я очень надеюсь, станут спектаклями. Ещё мы восстановили «Чайку», что тоже потребовало сил и времени. Но мы все ведь очень жадные до работы и всегда её хотим. Иногда от материала невозможно отказаться, иногда команда прекрасная, да и финансовые вопросы никто не отменял. Правда (сейчас это может показаться кокетством), я действительно не засыпана предложениями, которые бы меня вдохновляли. Предложения есть, но далеко не все меня цепляют и периодически я отказываю. Но когда меня позвала Маша Смольникова на роль Кабановой, я сразу поняла, что обязательно буду с ней работать.

         – Получается, вы дважды доверились режиссёрам-дебютанткам, Таисии Вилковой и Марии Смольниковой, сыграв в двух спектаклях театрального объединения «Озеро» в пространстве «Внутри». Чем они вас зацепили.

         – В случае со спектаклем Таси Вилковой «Это конец света» (по пьесе Коляды «Мурлин Мурло») у меня были не только творческие, но и человеческие причины взяться и продолжать эту, довольно драматичную историю, о чём я ничуть не жалею. А в Машу я сразу поверила, видя, как ей это важно, просто жизненно необходимо. В начале пути мне обязательно нужен творческий азарт. Потом, по дороге, я могу расстраиваться, унывать, сомневаться, а потом, возможно, возноситься, но в начале я точно должна быть вдохновлена, чтобы пуститься в такое путешествие. Здесь я увидела почти уникальный случай соавторства режиссёра с художником, потому Мария Трегубова была не просто сценографом, который (как я привыкла) обычно появляется на выпуске. Она сидела почти на всех репетициях и очень активно участвовала в рождении этого сумасшедшего пространства. Да и все актёры стали соавторами спектакля, где многое было рождено, произнесено, проанализировано и отобрано именно на репетициях, хотя у каждого остались зоны для импровизации.

         Кроме того, такой подвальный театр сегодня кажется спасением. У меня нечто подобное было сразу после института. Сейчас как будто наступило похожее время. Я играла в Центре драматургии и режиссуры («И.О.» Кирилла Серебренникова), в Театре-студии «Человек» в «Не всё коту масленница» Виктора Шамирова. Так что подвальный бэкграунд у меня есть, и я его очень люблю. В «Сатириконе» у меня он тоже был опыт малой сцены – недолгий спектакль «Эстрамадурские убийцы», а главное «Гедда Габблер» Нины Чусовой. А также зрительские впечатления – любимейшие спектакли, из-за которых я и пришла в театр, «Великолепный рогоносец» и «Превращение». «Рогоносец» буквально перевернул моё сознание.

         – Мы подошли к пониманию выражения «актёр – автор своей роли». Что оно означает для вас, когда обычно есть текст, режиссёр, мизансцена? Как начинается ваш внутренний процесс работы над ролью, как запустить процесс, когда реальность как будто сама начинает помогать?

         – Мне очень помогает, что режиссёр назначил именно меня на эту роль, я тешу себя надеждой, что это не случайно, и он видит только меня в этой роли. А если не я, то это катастрофа и беда (смеётся). Когда мы ещё только начинали разминать «Чайку» с Юрой Бутусовым, на одной из первых встреч я всё-таки к нему пристала: ну почему Чехов, почему «Чайка»? Хотя у нас за плечами был уже целый путь, могла бы не спрашивать. А он ответил очень просто: «Потому что у меня есть Трибунцев». И это предельно точный и честный ответ. Правда, потом, на банкете после премьеры, глядя на нас, он сказал – конечно же, не только Трибунцев. Но я прекрасно понимаю такое побуждение. И мне очень важно, когда режиссёр находит в персонаже и в актёре что-то от своего альтер эго. Тогда и все остальные герои становятся неслучайны. Сначала я иду от себя, а потом во мне прорастает кто-то совсем другой. Господи, думаю, какое отношение ко мне имеет эта женщина, это совсем не я! Но это – тоже я. Пафосное сравнение, но пусть: когда родители рождают ребёнка, он возникает из их клеток. Но это совершенно отдельный человек, который ещё не раз их удивит. Как-то по-своему выглядящий, что-то там себе думающий, хотя учёные ещё долго будут биться над ответом на вопрос, о чём думают младенцы.

         Скажу больше. Сегодня, в век психологов, психотерапевтов и психоаналитиков, когда шагу нельзя ступить без похода к этим специалистам, мы, актёры, после хорошей репетиции можем никуда не ходить. Ей-богу, я лучше порепетирую и, говоря современным языком, проработаю в репетиции какие-то проблемы, сублимирую их, выброшу вместе с энергией. Один из простых советов психологов человеку в стрессе, это пойти в лес и проораться. Актёрам даже в лес ходить не надо. В этом есть и минус нашей профессии, не только плюс. Когда ты очень благостен или, напротив, неважно себя чувствуешь, очень сложно понять, зачем тебе это насилие над собой – в десять утра на репетиции или в семь вечера на спектакле ты почему-то обязан искусственно включать себя в энергетическую розетку – это же противоестественно!

         – Сейчас, когда «Чайка» Юрия Бутусова уже существует как результат, такого вопроса не возникает. Но на уровне замысла, почему он отдал вам роль Нины Заречной, а Аркадина досталась Полине Райкиной, которая моложе вас?

         – Я довольно долго репетировала роль Аркадиной. А за месяц до выпуска всё поменялось. Я никак не могу объяснить, что произошло у Юры в голове. Режиссёр – не профессия в привычном смысле, а особый способ мышления. Юра говорил: «Я просто хороший зритель». Он говорил какие-то банальные объяснения: не работает, не высекается, но я так и не понимала. Но была уверена, что просто не устраиваю его в качестве Аркадиной, и он меня убирает. А вот сейчас придёт актриса опытней и ярче и будет Аркадиной. А меня он в лучшем случае куда-нибудь передвинет. Я внутренне приготовилась к тому, что он даст мне роль поменьше, а потом и вообще уберёт, и даже сказала об этом Юре. Он хохотал, говорил, что я глупая и ничего не понимаю. Меня сейчас Маша, жена Юрина, расспрашивает: «Расскажи, как это было, почему «Чайка», мы же ещё тогда не были вместе». А я не знаю, как ей объяснить всё, что с нами происходило. Просто Юра такой сложный и тонкий человек, что ему можно было только верить, когда он говорил – не работает. Так вот, Денис уже был Тригориным, а я оставалась Аркадиной, когда мы услышали его «не работает» и предложение попробовать Заречную. «Ага, – говорю, – а Тригорин с такой Заречной сработает?!» А Юра – да, работает. Мы насочиняли огромное количество проб и этюдов. У Володи Большова был просто космический этюд в роли Медведенко. А Артём Осипов побывал невероятным Сориным. Это был совершенно неожиданный Сорин – безумец. Молодой, отвязный, живущий наотмашь, запертый в этой деревне не из-за немощи, а из-за начинающегося безумия. Он рвался оттуда: «Вы что, все сговорились мучить меня?» Рвался в город. Такой у меня был брат – молодой, бедовый. Словом, в этом спектакле могло случиться ещё много открытий. Но мы не сомневались в юрином гении, который оставит лучший вариант. И однажды на тебя снисходит понимание, точно открывается какая-то истина.

         Когда мы первый раз собрались на Полковой по поводу возобновления «Чайки», первым чувством была совершенная безысходность, бессмысленность происходящего. Но мы переоделись, как-то начали. И вдруг… Знаете, я в общем, довольно земной человек, не склонный к излишней экзальтации и апелляции к высшим силам. Но вдруг действительно произошло какое-то чудо, мы все поняли, что оно «работает», что всё не зря. А дальше появилась внутренняя вера, которая мобилизует все ресурсы, и ты уже начинаешь искать технические способы решить те или иные проблемы, спорить с коллегами или с Константином Аркадьевичем, но уже не сомневаясь – всё будет, всё работает! Эта вера возникла как будто из ниоткуда и без разбега подняла нас вверх. А ведь чувство бессмысленности было почти у всех, пожалуй, только Поля Райкина ещё до репетиции сказала, что мы не правы, и всё будет.

         – Юрий Бутусов позвал вас преподавать на своём единственном курсе. Как вы доучивали его студентов после его отъезда, и что сталось с командой педагогов, которых он собрал? Нет ли желания продолжить его дело?

         – Мы просто под лупой набирали этот курс – единственный юрин курс в ГИТИСе. И первый и последний мой педагогический опыт. Надя Кубайлат и Александр Хухлин перешла на курс к Александру Коручекову. Олег Долин продолжает ставить спектакли. Дебютировал в режиссуре и чудесный Сергей Волков. А мы с Сашей Урсуляк вернулись к своему главному занятию – актёрству. Прекрасная Вера Петровна Камышникова, звезда ГИТИСа, преподаёт на многих других курсах. Конечно, Юра привил этой мастерской свой стиль, как, в общем, и бывает на режфаке, где царит своя мудрость – учитывать эстетику другого. Например, мы впервые дали студентам поставить хокку. У Олега Львовича Кудряшова тоже этим занимались, а мы сделали такой экзамен. День, когда мы узнали о юрином отъезде… я даже не готова о нём рассказывать, настолько всё это было драматично. Я думала о том, что мастерскую по-хорошему надо распускать, а курс передать другому мастеру. Но Юра настоял на том, что будет продолжать онлайн. Я, как и с «Чайкой» не верила, что это возможно. Но я помню первое заседание кафедры уже без Юры, но с ним на экране. Как мы сдали экзамен, что само по себе было удивительно, и обсуждали его на кафедре, все очень тепло говорили, а когда речь дошла до меня, я просто развела руками. Моё неверие было опровергнуто фактами – всё работает. И этот курс уже вошёл в историю, как единственная мастерская Юрия Бутусова, никто не потерялся, все заняты, играют, ставят, снимаются. И это отличные, талантливые ребята, я их бесконечно люблю.

         – Традиционный вопрос – что вы взяли от каждого из режиссёров, с кем вам пришлось работать? Секрет, принцип, ход, про которые не прочитаешь ни в одном учебнике.

         – Юрий Николаевич, пожалуй, дал мне почувствовать себя, свою уникальность, индивидуальность. И внушил мне, что не бывает ничего лёгкого: прекрасное – трудно. Это был наш девиз на курсе и вообще его кредо: всё настоящее появляется только через боль, и нельзя прийти к истине, не пройдя этого пути. Иначе ты как будто не имеешь права на истину. Вот Роберт Робертович Стуруа, с которым я работала, правда, не в «Сатириконе», исповедовал полярно противоположную точку зрения, этакий творческий гедонизм: только счастье, только радость, только удовольствие друг от друга, от происходящего может породить что-то стоящее. Нина Чусова – чудесная. Хулиганка, бесстрашная, дерзкая, остроумная, и та за ней идёшь и веришь ей. Я бы сейчас встретилась с ней в работе.

         Есть ещё один важный для меня режиссёр – Павел Сафонов. Мы сделали с ним четыре спектакля: «Тартюфа», «Валентинов день», «Иллюзию счастья» и «Старшего сына». Такие щепетильные режиссёры, которые так скрупулёзно и даже трогательно следят за своими спектаклями, – большая редкость. Он их холит или лелеет, никогда не оставляет спектакль, который уже в пути. А ещё у него очень близкое мне чувство юмора. А ещё – фантастическое чутьё и талант делать невероятно точные распределения ролей, что определяет процентов семьдесят успеха. И верность своему выбору. Помню, когда мы репетировали «Валентинов день», я чувствовала, что у меня совсем ничего не получается и надо уходить. Но Паша уговорил меня потерпеть ещё неделю – и за эту неделю что-то произошло, и роль «полетела».

         Про Константина Аркадьевича мне очень сложно сказать одной фразой. Он не только режиссёр, с которым я выпустила много спектаклей, не только художественный руководитель… Я смею назвать его своим старшим другом, мастером, хоть я и не училась у него. А главное, просто родным человеком. С которым ты не испытываешь страха. Которому можно до конца доверять по-человечески и творчески. С которым можно спорить, даже ругаться – и открыто восхищаться, чего я раньше себе не позволяла. С которым можно быть предельно честной, потому что с родными мы честны, даже если это кажется безжалостным. По сей день не перестаю удивляться, как он не боится быть учеником, признаваться, что чего-то не знает или не понимает, говорить про себя «я самый тугой артист». Не боится быть ребёнком – у него очень детское, открытое, впитывающее сознание. А ещё мне кажется, что у него очень хороший вкус и чутьё на талант, он видит его там, где ещё никто не увидел. Но если он и ошибается – не боится в этом признаваться. Всё это бесценные качества для артиста. Знаете, есть такой актёрский способ справиться с ролью, которая не получается. Надо представить себе, как его сыграла бы какая-нибудь любимая актриса: Фрейндлих, или Мордюкова, или Гундарева, например. Так вот, я представляю, как сыграл бы Райкин. Иногда работает.