16 апреля - день рождения Павла Алексеева

Сегодня родился Павел Алексеев – чеховский Дмитрий Дмитриевич Гуров, ростановский Рагно, пушкинский Антон Пафнутьич Спицин, мольеровский плут Карл, дантист Аймтербоймер из повести Водолазкина, гоголевский чиновник, островский Буланов. Больший артист большого обаяния, романтик и искатель.

Поговорили с Павлом о причудливой судьбе курского автомеханика, афише с «Ричардом III», палке Гинкаса, Левом береге, актуальной вечности, Великом диктаторе и ровной батарее ящиков.

– Павел, расскажите, пожалуйста, какое культурное событие, студия или что-то подобное в вашем родном Курске увлекло вас театром?

– У меня первое образование техническое: я окончил техникум по специальности автомеханика, работал на разных работах, достаточно хорошо зарабатывал…

– …так…

–…и как-то быстро повзрослел. Захотел рискнуть и попробовать сделать что-то такое… такое! Тем более, что вернуться-то я всегда успею.

– Порыв понятен. Но что-то ведь должно было придать направление для «такого»?

– Помню, на работе был телевизор, работал телеканал «Культура», а по нему показывали «Ричарда III». Я смотрел и думал: а может, и у меня когда-нибудь получится так же… Теперь у меня дома висит афиша «Ричарда III».

– Вот и не верь после этого в судьбу. Но вы допускаете, что можете вернуться к прежней жизни, если что-то пойдёт не туда? Или путь назад отрезан?

– Наверное, я просто вернусь в родной город и пойду работать в драматический театр. Хотя там по рассказам очень сейчас плохо. Те из курян, кто учился в Москве (их довольно мало) и потом вернулся домой в театр, долго там не выдерживали. Если честно, я бы с удовольствием съездил за романтикой поработать куда-нибудь в Норильск, Магадан, Петропавловск. Но наша индустрия так устроена, что если ты уедешь на пару лет, возвращаться уже будет некуда, ты никому не будешь нужен. А долго я бы там не выдержал. Хотя и в Москве сейчас всё непросто, и про будущее не понятно. Но я себя успокаиваю, что я уже много посмотрел, поиграл, познакомился с великими людьми. Есть, что вспомнить. Примерно то же самое я говорю себе, садясь в самолёт, – если разобьёмся, то я уже неплохо пожил.

– Мудро. А ВШСИ вы прицельно выбрали или поступали везде? Может, где-то ещё хорошо проходили?

– Ещё я в Щукинском хорошо проходил. Но когда пришлось выбирать, нацелился на Школу Райкина. За год до этого я приехал и поступал почему-то только в Щепкинское училище на курс Бориса Клюева. Дошёл там до третьего тура, и меня скинули. А поскольку я дотянул до июля, уже везде наборы закончились. И я поступил в Московский государственный университет культуры и искусств (сейчас институт). Поступил, мысленно настроившись перепоступать, хотя там были прекрасные педагоги – Поляков, Нечаева. Там вообще хорошая база, но, к сожалению, судьба у этого института быть перевалочным пунктом для абитуриентов, которые не хотят терять год, где-то болтаться или работать. И тогда они идут в МГУКИ. Хотя Николай Скорик очень старается, чтобы развивать это место. Но я очень старательно там учился, немного прокачался, что-то понял, и пошёл снова поступать уже более осознанно. И вот там наша педагог-хореограф Ольга Дачевская, которая прошла курс дпо у Камы Гинкаса, рассказала, что видела первый курс Константина Аркадьевича, и «там просто готовят театральный спецназ» (её слова): очень сложно и очень сильно. Собственно, от неё я узнал, кто такой Кама Гинкас. А потом она нас ещё потащила на «Ночь в театре», где я его воочию увидел. Кто такой Олег Тополянский, я тоже не знал, хотя наслушался от абитуриентов, что он суровый.

Надо сказать, мне очень сложно дался уход из Института культуры. Наверное, я был единственный из поступивших, кто особо этому не радовался. На конкурс я вышел читать самый первый, мне показалось, что плохо, отчитал и убежал, не пошёл за результатами. Даже какое-то облегчение испытал. Стал думать – вот же моё место, тут и останусь. А на следующий день в десять утра мне позвонили из ВШСИ и скорбно сообщили: «А вы поступили». А я уже принял решение. Мне дали три дня подумать. Словом, чтобы уйти от этих прекрасных людей и педагогов, мне пришлось сделать очень сложный выбор.

– А у вас не было мысли прийти туда преподавателем или поставить спектакль? Отдать своеобразный долг.

– Была такая мысль, но времени, как ни крути, не хватает. А в режиссуру я никогда не лез. Я могу попробовать сделать какую-то сцену, если мне дать чёткое «ТЗ», но с нуля сочинять спектакль – точно не моё. Я больше инструмент, нежели «креатор».

– Когда создаются смешанные курсы актёров и режиссёров, которые учатся дольше, есть два мнения: либо набирать режиссёров раньше, чтобы они уже что-то умели, работая со своими однокурсниками, либо дать всем повариться вместе сначала.

– У нас был экспериментальный курс. Наверное, у меня был не самый удачный опыт работы с однокурсниками. И вообще мы были не самым благополучным курсом в плане дисциплины, хотя все были классные и талантливые. Но у нас был очень мужской курс по составу и энергетике, нас тянуло в разные стороны, и было много творческого соперничества.  

– Могли бы вы сформулировать, что вы смогли взять от ваших мастеров, Камы Мироновича и Олега Матвеевича?

– Олег Матвеевич дал мне всё то, что положено дать мастеру в театральном вузе. А Кама Миронович меня серьёзно ломал. Он старался добиться от меня максимальной лёгкости, острой характерности, гибкости. Как правило, полные крупные актёры используют две краски. Либо обаятельный пухляк, пуфик-шарик, подходящий для «Недоросля». Либо жирное тяжёлое быдло с пивом и колбасой. А Гинкас – больно, с криками, стуком палки по стульям – гнал меня от такой судьбы. Я сначала его не понимал, а потом понял, как много он мне дал. Хотя он говорил про актёрскую группу «это не мои ученики»…

– … но сразу несколько человек взял в МТЮЗ.

– Вот именно.

– Говорят, устроиться после вуза в театр – это как второй раз поступить. А тут у вас был выбор?

– Я прошёл на второй тур в «Современнике», который должен был проходить при Галине Борисовне Волчек, но его отменили. Она устраивала такие многоуровневые прослушивания. Тогда в «Современник» взяли только одного Гошу Токаева, а я проходил за ним. А про то, что меня параллельно взяли в «Сатирикон», я тоже узнал случайно. У нас был выпускной после «Короля Лира». В разгар мероприятия, когда все уже были изрядно веселы, я увидел, что Константин Аркадьевич сидит один, и подсел к нему сказать какие-то слова благодарности. А он мне и говорит: «Я тебя в театр возьму». А пробегавшая мимо Полина заявила: «Вот теперь можешь звать меня на «ты». Потом я оказался в «Шутниках», в «Плутнях Скапена», затем «Близкие друзья» и «Дама с собачкой».

– Сегодня вы играете Рагно в «Сирано де Бержеркаке». Говорят, очень много в нём – от самих актёров. Здесь есть ваши идеи?

– Здесь очень многое от второго Рагно, Ильи Рогова. Константин Аркадьевич очень доверяет актёрам с этого своего курса. Я вроде уже сколько-то лет работаю, но до сих пор не разобрался до конца в языке Райкина, понимаю, может, процентов тридцать, а они всё схватывают на лету – Ярик, Даня, Илья. Это его костяк. Несмотря на то, что программы у всех одинаковые, у каждого мастера есть свой личный набор ремесленных штучек, секретов, которые он передаёт из рук в руки. Мне этот спектакль довольно тяжело даётся, при том, что мне не стыдно звать на него гостей – это действительно очень хороший спектакль. И пьесу я впервые прочитал просто взахлёб.

– А в чьём переводе? И есть ли у вас объяснение, почему «Сирано де Бержерак» стал таким востребованным: несколько спектакль в Москве уже идёт, скоро добавится постановка Евгения Каменковича в переводе Баевской (впервые её ставят).

– Я, кажется, и начал с Соловьёва. Вообще, перевод очень важен, а у нас многие пьесы существуют только в переводе Щепкиной-Куперник. Попробуй, объясни студентам, как им выговорить «шестёрка запряжённых цугом лошадей не вытянет из меня имя той, которую я люблю» (это из «Двух веронцев»). А востребован он потому, что сейчас время таких пьес на века, а вот современная драматургия, мне кажется, не работает. И советская не работает. Когда такие страшные вещи творятся в мире, я не могу подключиться к страданиями Сарафанова или правде Сигарева про проститутку. Сейчас «работает» то, что вечное. Древнегреческая трагедия, например.

– Такой вечный текст ещё и «Дама с собачкой». Вы наигрались за три года? Почему его сняли?

– Конечно, не наигрался! Самый главный мой спектакль пока! И у него был свой зритель. Мне кажется, «Дама» жила какой-то отдельной жизнью, и были чисто технические причины его снять – невыгодная площадка, лишняя нагрузка на службы театра, которых и так немного. Не знаю, получился он или не получился, но это какая-то очень большая личная история для меня. Спектакль давал мне внутреннюю уверенность, что я тоже могу, могу по-другому. И хочу такое делать. Чехова я очень люблю, это мой автор, и персонаж этот очень – мой. Конечно, нам его жалко. Мы могли бы попытаться где-то продолжить, но потом решили уйти на пике, пока спектакль абсолютно живой. В последний раз мы сыграли особенно хорошо – лучше красивая смерть, чем долгое умирание. Но мне очень жаль, что эта работа ушла. Хотя вот появилась другая – я теперь играю в мюзикле «Вальс-бостон». Стараюсь петь, тянусь за артистами мюзикла. Всегда надо искать работу, а с ней возможности для личного роста.

– У «Дамы с собачкой» довольно большая сценическая и кинематогрофическая история: фильм Хейфица, спектакль Гинкаса… У вас был эталон, когда вы начинали?

– Конечно, спектакль Гинкаса. Я мысленно сравнивал себя с Игорем Гординым, который до сих пор играет, хотя Анны Сергеевны уже не раз поменялись. И… дерзко думал, что я бы тоже хотел попробовать. Ещё для меня важный внутренний референс – «Неоконченная пьеса для механичекого пианино», работа Калягина. Чтобы понимать, куда двигаться, чтобы тоже быть нервным, острым, обаятельным, пусть и не красавцем.

– Ещё один важный спектакль в вашей биографии – «Близкие друзья». «Простенький» вопрос: а как сегодня в стремительно меняющемся, сходящем с ума мире играть про войну?

– Как ни странно, народ сейчас воспринимает этот спектакль с большим пониманием, чем вначале. Тогда было больше отторжения, восьмидесятилетние дети Арбата воспринимали его очень предвзято и писали плохие отзывы. Чуть ли не с проверками приходили, ведь спектакль «про немцев». В 21-м году я видел в зале скучающих мужчин в костюме, которые сидели без дам. А теперь, когда тема войны возведена в какой-то прямо религиозный культ, как будто клин клином вышибло. Хотя там ничего «такого» нет, это спектакль про людей. Я очень люблю этот спектакль, он действительно хороший. И всегда тяжело его играть. Душевно тяжело. Мы после него стараемся не расходиться, а ещё посидеть, побыть вместе, поговорить.

– То же самое говорят про «Чайку» - невозможно разойтись после спектакля.

– Как же мне жалко, что я не играю в «Чайке»! И всё-таки две недели я с ним работал, когда репетировал «Р». Ко мне как к артисту он особого внимания не уделял. Но как сказал один мой коллега из МХТ – нет маленьких ролей, есть провальные спектакли. И я, несмотря на то, что делаю там маленькую техническую работу, вижу, как важно для наших артистов высшего эшелона, чтобы я делал её максимально точно, клал свой кубик именно под таким углом и ни под каким больше. Команда «Р» - это в лучшем смысле слова настоящая творческая секта.

– Если продолжить про «Близких друзей», эта повесть написана как бы пунктиром, телеграфным стилем. В институтах же учат придумать биографию своему герою, вплоть до того, что представить его родителей. Что бы вы сказали про своего Аймтербоймера? Может, у него есть какой-то прототип?

– Как всегда помогает этюдный метод. Мы думали про Великого Диктатора. Помните сцену, как он играет глобусом? Я даже купил где-то настоящий метеорологический аэростат, мы что-то пытались с ним сделать, но у нас так не получилось, видимо, допускали какую-то техническую ошибку. Но образ остался. Мне кажется, мы с Ульяной играем там не людей, а неких инфернальных сущностей, существ. Мы какие-то наблюдатели, вознесённые над ситуацией. Духи, смыслы – как ни назови.

– А у вас есть логическое объяснение, почему Эрнестина выходит замуж за вашего героя, любя таких парней, как Ральф и Ханс?

– Потому что она не герой. Собственно, она так и говорит. В принципе, я понимаю, что то же самое могу сказать про себя.