18 августа родился Даниил Пугаёв

Для кого-то начать актёрскую судьбу – естественное продолжение их жизни, а кому-то нужно пройти долгий путь, вырваться из одной среды и укорениться в другой. Такой наш Даниил Пугаёв – закалённый своей дорогой, упрямо рвущийся вперёд, набирая скорость, честный, верный и невероятно талантливый.

Сегодня Даниил – это неистовый Сирано («Сирано де Бержерак»), пылкий юный Фауст («Как Фауст ослеп»), взрывоопасный государь («Государь-стендап»: Иван Грозный, Петр Великий и прочая, и прочая, которому мало сцены – ему надо развернуться на всё пространство Дворца на Яузе, включая балконы), легкомысленный и незлобивый Тихон, чиновник-рокер Иван Кузьмич («Р»), сосредоточенный и упрямый Ральф («Близкие друзья»), искренний и горячий Коленька («Человек из ресторана»).

Поговорили с Даней об охоте на лося, идеальном читинском вечере, гаечном ключе, уникальном курсе в ВШСИ, маленьком проценте недоверия, любимых режиссёрах (спойлер – все, с которыми довелось работать), антигерое, миссии искусства, вторых составах и любимых фильмах.

 

– Даня, когда вы уезжали из Читы, с чем вам там сложнее всего было расстаться. И какие места силы вы нашли в Москве?

– Расстаться в Чите было сложно с семьёй – с мамой, с тётей, с друзьями. С людьми – с местом не очень. Потому что я мечтал оттуда уехать и знал, что уеду. Но есть места, которые по-прежнему сняться во снах: дворик на улице Кирова, где я вырос, дом наш (трёхэтажная хрущёвочка) и лес (у нас очень красивая природа). Мой отчим, Александр, возил нас в забайкальскую тайгу, непроходимые леса. И когда в нашем «Р» Артём Осипов (Осип) читает монолог про сбитого лося, я вспоминаю, как мы охотились на лося. Я был маленький, а отчим был такой бандит-охотник. У него было удостоверение, позволяющее остановить браконьеров, и, если у них не было разрешения на охоту, он мог забрать дичь на мясо. Охотник-рэкетир с корочкой. И вот по каким-то пролескам и сусекам мы добирались до лютой глухомани. И он охотился на лося – на солонцы (лоси любят соль). И мама рассказывала: они сидят в засаде, подходит лось, и мама начинает очень яростно кашлять, чтобы он ушёл живым. Лось убегал, отчим ругался. В общем, говоря про Читу, я скучаю по природе, по мостику, где мы с моим другом сидели и мечтали о жизни. Чита ведь очень далеко, там уже Китай близко. Кажется, ты на краю света.

А в Москве мне нравятся набережные, всегда стараюсь к водичке поближе выйти. Живу у метро «Улица 1905», пешком спускаюсь и гуляю. Вода чуть тушит мой огонь в голове и успокаивает.

Ещё у нас в Чите очень развита китайская кухня. И на все мои дни рождения мы либо шли в китайский ресторан, либо заказывали оттуда еду. И мне запал в память один мой день рождения – я уже учусь в Москве, но прилетел в Читу, и мы сидим в нашей квартирке – я, мама, тётя, кошка Муся, короче, я и женщины. Заказываем китайскую еду, смотрим «Убить Билла». Это мой идеальный вечер в Чите: китайская еда, женщины и Тарантино.

– У вас до театра был совсем не театральный опыт технического, мужского ремесла – вы были слесарем. Вам он как-то сейчас в театре пригождается?

– Я бы с удовольствием совмещал его с театром – как подработку. Но я очень плохой слесарь. Наверное, это дело добавило мне каких-то мужских качеств, черт характера, воли. Какой-то внятный буст. Плюс армия, конечно.

– А в армию вы куда попали?

– В Енисейск, это север Красноярского края. Там я тоже закалялся и закалился, как сталь. После этого я год работал на железной дороге слесарем по ремонту подвижного состава. Ходил в мазуте и синяках (у меня постоянно срывался гаечный ключ и бил меня по всем частям тела).

– Учил терпению?

– Ну да. Сейчас, наверное, всё это звучит романтично, как суровая сказка, но для меня это время было внутренне очень депрессивным. Мне всё это не нравилось и очень хотелось «отмазаться» от своего занятия и куда-то поступить.

– Так зачем же сейчас вам это нужно, когда вы и поступили, и выучились, и многого добились?

– У меня был бы стабильный заработок, который не всегда даёт актёрская работа. Хороший слесарь нужен всегда, а актёры часто никому не нужны.

– Даже так? Хотя сейчас действительно надо иметь несколько профессий.

– Именно! Это помогает устойчиво стоять на ногах. Поэтому приходят порой мысли дать объявление на хэдхантере. Но повторюсь – я плохой слесарь, поэтому меня не возьмут. Мне, наверное, всё-таки нужно работать в театре.

– Ваш курс вообще оказался очень многопрофильным, среди вас, актёров, появились и писатель, и кинорежиссёры, и сценограф, и музыканты. Как вы думаете, почему?

– Мы хоть и не назывались актёрско-режиссёрским курсом, но по факту он у нас именно таким и получился. У нас всегда были очень сильные самостоятельные отрывки. И я в них как-то проявился, и мои друзья-коллеги. Внятных самостоятельных отрывков, и осталось желание развиваться как-то ещё. Помню, у нас получился очень мощный Хармс, работы по Гоголю, Салтыкову-Щедрину. Практически после каждого такого показа Константин Аркадьевич хотел что-то сделать из этих отрывков, собрать из них какой-то спектакль и продлить ему жизнь. Мы тоже пытались собирать их в спектакли, правда, это в итоге не получилось. Много чего жалко из этих попыток, хотя, наверное, правильно уметь что-то и оставлять в прошлом, чтобы идти дальше. Мы и спектакли хотели сохранить – например, наших любимых Джоудов Светланы Васильевны Земляковой («Family Джоуд»), но собраться вместе уже не получалось. Иногда ловишь себя на мысли: Господи, неужели всё самое лучшее я сделал в Школе? Даже в педагогических отрывках было много наших придумок, фантазии. Сейчас я порой захожу к нынешним студентам и вижу, что такого бурления нет – чистый актёрский курс, они как будто за другим пришли. А мы всё время искали форму. Наверное, поэтому после окончания многие наши однокурсники стали проявлять себя в кинорежиссуре, сценариях и прочих делах. В том числе и я что-то подобное пытаюсь делать.

– А как справиться с этим чувством: в институте ты играешь самые важные роли мирового репертуара, а, попав в театр, становишься просто молодым актёром, которого всего надо добиваться заново?

– В целом, непросто. Но нам повезло, потому что мы учились в школе при театре, худрук которого – наш мастер, изучивший наше актёрское нутро. В этом смысле мы были в более выгодном положении, чем выпускники, которые просто пробуются в других театрах. Так что у нас получились тепличные условия. И те роли, которые я получал и, надеюсь, буду, более-менее отражают то, что я хочу делать в театре. Мне кажется, что с моей читинско-смазливенькой внешностью в другом месте мне давали бы роли каких-нибудь парнишек, любовников – то, что мне совсем не интересно. Тут у меня страсть, перевоплощения – то, в чём я черпаю театральную силу и энергию. В кино всё по-другому, а вот в театре мне нужна «высокая температура» и ощущение, что ты не зря что-то делаешь на сцене. У меня был другой опыт – «Телемах» Мурата Абулкатинова в «Среде 21», хороший спектакль и он мне нравился, но… Я в основном занимал горизонтальную позицию и только в финале выходил с хорошим монологом. И там у меня не было ощущения, что я сегодня от души поработал в театре. Мне нужно, чтобы я на сцене, грубо говоря, пропотел. Может, это мастер наш вонзил в нас какую-то адреналиновую иглу, но мне кажется, я и сам всегда такой был. Не просто же так мы встретились.

Даже когда мы ставили «Гроздья гнева» (Family Джоуд), Светлана Васильевна пыталась убрать у нас излишнюю энергию. Но не только я, но и многие ребята отмечали, что именно сочетание кудряшовской нежности, её интеллектуальности, иронии, прекрасного гитисовского языка и нашей страсти с энергией, этого диковатого марьинорощинского безумия и дало тот потрясающий результат. Бывает, режиссёр работает в какой-то своей стилистике, но, если ты не даёшь себе труд критически к этому отнестись, а просто отдаёшься и веришь режиссёру полностью, не всегда получается хорошо. На какой-то процент, как мне кажется, режиссёру нужно не доверять, а доверять себе. И вот на этом маленьком проценте недоверия получилась работа, которую мы все очень любили и ещё бы с удовольствием поработали бы со Светланой Васильевной (надеюсь, это случится). Мы сначала не поняли, кто такая Светлана Землякова. Ну, думали, приятная женщина, педагог по сценречи, предлагает нам какие-то упражнения с мячиками. А потом посмотрели всем курсом её «В.О.Л.Ка» – и я вообще перестал понимать, как с ней общаться, потому что она грандиозный режиссёр. И мы сразу всем курсом «переобулись» и все поголовно стали мечтать с ней поработать. Это большое счастье, что Константин Аркадьевич пригласил её у нас преподавать.

– Раз уж мы начали про режиссёров, давайте вспомним всех, с кем вы работали: Константин Аркадьевич, Сергей Тонышев, Юрий Бутусов, Александр Локтионов, Елена Бутенко-Райкина, Егор Перегудов, Сергей Сотников.

– Юрий Николаевич – это бескомпромиссность и абсолютно огненная любовь и пиетет к сцене, к театру. Какая-то безумная оголтелая честность, честность и боль. Что-то невероятно настоящее. Сейчас мне попадаются какие-то рилсы с Юрием Николаевичем, и я слышу, как он говорит, как формулирует, сколько в этом глубины, то понимаю, как же мы осиротели. Не только театральное сообщество, но и вся культура нашей страны. Он невероятный, гениальный, таких просто не бывает. Я следил за процессом репетиций и понимал, что в них нет вообще ничего случайного, у него всё очень важно. Даже если ты, условно говоря, пришёл именно в этих ботинках и вдруг начал делать в них какие-то правильные шаги – в этих ботинках ты и должен выйти на премьеру. Каким-то волшебным чародейским образом он находил правильные «случайности». Все наши «случайные» декорации, возникавшие во время репетиционного процесса в «Р», сохранялись – и создавался уникальный мир. В этом была настоящая магия. Вот я уже седьмой раз посмотрел «Чайку» и снова убедился, что каждый раз она тебя затягивает. И вроде бы я уже знаю Бутусова, понимаю его метод, а воздействие не становится меньше. Он самый близкий и важный для меня человек в театре, который нашёл очень правильный и при этом совершенно неповторимый способ репетирования, чтобы каждый раз возникало это чудо. Иногда мы как будто ничего важного не делали – просто переносили декорации туда-сюда. И вдруг понимали, а первый акт-то уже готов. Непонятно даже, как это назвать. Это было сложно, больно, со слезами, но в этой энергии что-то всегда рождалось. Только он так умел, и только ему это было простительно. Его невозможно было повторять, копировать, подражать – это сразу, стопроцентно, чувствуется на уровне энергии. Иногда мне казалось, что он какой-то шаман, в его действиях было что-то потустороннее, не объяснимое словами, не поддающееся никакой систематизации.

Егор Перегудов был моим первым профессиональным режиссёром после институтских работ с Константином Аркадьевичем, Еленой Ивановной и Светланой Васильевной. Мы довольно быстро разобрались с ним за пару репетиций (у меня был ввод). И, конечно, эта роль стала для меня невероятным подарком. Он общался со мной в этой прекрасной женовачёвской интеллигентной манере, как-то очень нежно и элегантно. Я привык в нашей Школе к каким-то другим температурам и языку, где мы и вспылить могли в споре. Но с Егором вспылить было невозможно. Он транслировал какое-то невероятное уважение и единение. Общаясь с ним, я совсем не чувствовал себя студентом (я только-только окончил Школу). Словом, самое правильное слово в характеристике Егора – нежность.

Если перейти от нежности к страсти, то это Константин Аркадьевич. Мы с ним сделали уже четыре спектакля – «Лекаря поневоле», «Всем кого касается», «Грозу» и «Сирано де Бержерака». И так, по нарастающей, росла наша любовь друг к другу, ну и искры летели всё больше. На «Сирано» у нас творилось что-то невероятное. Порой казалось, что от наших криков рухнет здание на Полковой, где мы репетируем. Мы с Яриком постоянно спорили с Константином Аркадьевичем, что-то невероятное выясняли. Но все наши споры лили воду на мельницу творчества. Иногда казалось, что наше сценическое фехтование сейчас перейдёт в настоящую схватку. Но такие страсти могут быть только по большой любви. Наши репетиции – такой творческий спорт, просто очень жаркий, бывало, даже и обидный, но мы в итоге к чему-то приходили. Он – один из главных людей вообще в моей жизни. Я его безумно люблю, и он давно для меня больше, чем режиссёр. Так как у меня нет отца, мне кажется, Константин Аркадьевич полностью его мне заменил. Я от него подцепил тотальную любовь к нашему делу и волевых черт в характер. На репетицию, как бы рано она ни начиналась, он всегда приходит раньше. Он, как говорил Юрий Николаевич, всё время заставляет нас отжиматься. И когда смотришь на него, действительно хочется сразу начать «отжиматься» – заниматься речью, учить впрок монолог Гамлета, что-то ещё делать. И думаешь о том, что всё равно ты никогда его не догонишь, поезд всё равно уехал.

Саша Локтионов – просто наш друг. Мы очень дружим, а «Государь» как будто бы получился у нас случайно. Сначала в нём должны были играть Артём Осипов с Машей Золотухиной, но что-то не срослось. А я, как это часто бывает, проходил по остаточному принципу. Мне было велено сходить в «Читай-город», купить книжку Маккиавелли «Государь»… Что с этим делать, мы долгое время не очень понимали. Первые недели репетиций мы вдвоём с Сашей, сидя в подвале нашей Школы, среди станков и пыли, тоже очень много кричали, злились, искали. А потом пришли ребята, и мы вдруг начали что-то варить – ну и сварили какой-то суп. Саша по-своему аутично-гениальный драматург – все тексты, которые у нас звучат, он написал буквально за ночь, за час до, на следующий день… Вот так он и работает.

– В этом плане они чем-то с Гошей Мнацакановым похожи?

– Да. Я начинал репетировать «Ковчег», участвовал в эскизе, но потом не срослось. Гоша тоже наш друг – это прекрасный курс женовачей, где учились Мурат, и Гоша, и Саша, и Серёжа Тонышев. Сейчас они все уже большие профессионалы, у каждого свой язык и свой путь. Хочется, чтобы они и дальше развивались, потому что с каждым их них хотелось бы еще поработать.

Елена Ивановна во многом похожа на Константина Аркадьевича, с ней всегда было работать нежно, но – по-сатириконовски нежно. То есть, это всё равно высокая температура, и «я тебя люблю, но сейчас достану из тебя всё, что мне нужно». И когда мы делали наш спектакль (а это был очень важный опыт и внятная роль), Елена Ивановна докапывалась до всех мелочей. У нас в институте был даже такой мем: «Сколько времени назад вас отлупасил Муфаса? Давайте, 10 минут назад» (это мы ставили этюды по мультику «Король Лев») Её дотошность тоже хороша. Потому что мы иногда в экспрессии мажем всё большими мазками, и не разбираемся, кто, кому и что, как будто это не очень важно. А у Елены Ивановны и Константина Аркадьевича всегда очень важен дотошный разбор, поэтому мы долго сидим за столом, разбираем внутренние перипетии. И это качество мне очень важно, потому что у меня его нет. Мне надо сразу вскочить, принести, показать, а долго сидеть разбираться я не очень люблю.

Сергей Сотников тоже подарил мне важный этап и серьёзную роль в «Близких друзьях». И это был материал на вырост. Когда мы его выпустили, было много критических отзывов – мол, как это можно, с сочувствием ставить про немцев. И я помню, что под каким-то хейтерским комментарием в фейсбуке Андрей Максимов, сейчас уже известный актёр, написал: «Это самый прекрасный спектакль, который я видел». И мне стало ужасно приятно, что наш коллега за нас вступился. Сейчас он ещё сильнее действует на зрителей. И если говорить о том, как искусство может говорить про «минуты роковые», мне кажется, оно должно заставить людей задуматься и не просто головой, а сердцем, душой. Потому что мы вроде как живём, но чтобы это «вроде как живём» звучало не так легко и однозначно, чтобы человек не давал себе «засухариться», «обмозолиться». Чтобы чуть-чуть сорвать с него какие-то привычки. Потому что невозможно привыкнуть к злу, и искусство должно как-то вонзать эту мысль в людей, чтобы они тоже не очень-то привыкали.

– Если вспомнить о том, что актёр всегда адвокат своего персонажа, он должен понять, как он дошёл до такой жизни, оказался в данной точке, то есть ли такие персонажи – вымышленные или реальные исторические, – с которыми вам бы сегодня совсем не хотелось бы разбираться?

– Пожалуй, мне всегда интересно разбираться. Как, например, Сокуров в трилогии о власти «Молох». Разбираться с монстрами – путь опасный, но очень интересный для актёра. На втором курсе у нас была тема «Шекспир», и мне очень нравилось разбираться с Ричардом, просто счастье было. Нам с Илюхой Роговым достался Ричард III. И если у Илюхи получился скорее яркий номер, где Ричард был злой шут, то мы с Тёмой Осиповым (он был мой педагог) попытались пойти внутрь, поискать психологические основания. Я помню, что это был очень тёмный период в моей жизни. Мы были ещё неопытными студентами, и у меня этот отрывок не получался. Константину Аркадьевичу (а он ещё сам играл Ричарда) всё не нравилось, он постоянно что-то показывал, и для меня это было невероятным ударом и мукой. Но это был важный опыт, потому что Ричард злодей, антигерой, но ты должен как-то его оправдать, наполнить жизнью. Ведь изначально плохих людей не бывает. Всегда интересно, где человек сам начинает верить в то, что он действует во благо.

– Шекспировский Ричард был обаятельным, он был таким написан, поэтому его интересно играть.

– Согласен. Если говорить про реальных маньяков, то это скорее медицина. Играть такое не интересно, проще снять документальный фильм. Но сыграть антигероя очень заманчиво. Я вроде по типажу такой хороший мальчик, но ведь ужасно интересно вытащить из себя что-то тёмное. Устроить себе лабораторию души, где ты можешь куда-то попасть, куда раньше не попадал. Были бы предложения.

– А насколько безобидно такое исследование на себе самом?

– Трудно сказать. У меня есть и благородные, и бурлескные роли. Наоборот, интересно найти в себе такой механизм, который позволяет поворачивать и так, и этак. Вообще я заметил – как только я чувствую, что нечто подобное я уже играл – пусть под другим названием и с другим сюжетом, – сразу интерес пропадает. Я очень нетерпеливый и неусидчивый, мне всегда хочется чего-то нового.

– В «Фаусте», где вы молодой Фауст, в «Сирано», где вы Сирано, в «Грозе», где вы играете Тихона, есть второй состав. Как выстраивается ваше сотрудничество со вторым исполнителем во время работы?

– Во всех трёх спектаклях был разный подход. Тихон вообще сначала был «трёхголовый», сотканный из наших придумок, органично вошедших в спектакль. В «Фаусте» и роль посерьёзнее, и мы с Костей Новичковым разные, то, что предлагал я, не очень подходит ему, и наоборот – и там мы действительно разные. То же самое с Яриком-Сирано, но тут надо понимать, что это огромная роль, да ещё и Райкин её играл, так что у нас опять стало возникать что-то трёхголовое. Нам было тяжело, потому что в таких ролях невозможно всё просто повторить. Не понимаю, как можно главные роли одинаково репетировать. Так что мы сочиняли втроём форму, накидывали музыку, решение сцен, сочиняли вместе. И мне кажется, дало прекрасный результат. А с Яриком мы дружим, у нас прекрасные отношения. Конечно, есть момент мужской, почти спортивной конкуренции, но у нас не было соперничества. Наоборот, я думал – как классно, что мы вдвоём, ведь если бы я был один, многих вещей просто не было бы в спектакле, потому что их предложил Ярослав. И, наверное, то же самое он сказал бы про меня, я тоже что-то нашёл и предложил. Конечно, «хвалу и клевету приемли равнодушно», как написал Пушкин, но равнодушно не всегда получается. Когда мы только выпустили спектакль, кто-то мне прислал кружочек с премьеры, а под ним комментарии. И первый комментарий: «Я посмотрела два состава – Даниилу ещё надо постараться, а вот Ярослав прекрасен». Конечно, в моменте меня это задело, мы все ранимые люди. Я такой же самоед, как и наш мастер, и любой яд в меня надолго впитывается. А выходить на сцену всё равно надо. Но тут мне помогает моё слесарное прошлое – сразу стараюсь мысленно открутить всё гаечным ключом. Юрий Николаевич никогда составы не делал. И я, если буду режиссёром, обойдусь без составов.

– Ещё один вопрос про эту троицу – они все отказываются от любви: Фауст боится рокового мгновения, Тихон даёт разрушить свою семью, Сирано не верит в ответную любовь. Если бы вам пришлось сыграть состоявшуюся, получившуюся, счастливую любовь, какой вы бы выбрали текст, в котором вам интересно оказаться по-актёрски?

– Я было подумал про «Ромео и Джульетту», но для этой роли я уже староват. А есть ли вообще такие произведения, где она случилась и долго продлилась, эта любовь? Как и в жизни.

– Когда вам первый раз предложили «Государя», какой была ваша первая реакция? Зачем это надо? Пойду-ка я почитаю? Господи, как же это мы сами не додумались?

– Пожалуй, первый вариант. Я почитал книжку, не понял, что с этим делать. Саша, он же весь как на шарнирах, завалил меня идеями – у меня аж трубка закипала. Первое время я думал, что это будет провал и надо «делать ноги» из спектакля. А потом Константин Аркадьевич посмотрел первые пробы и сказал повариться в этом ещё. Значит, что-то увидел. Затем мы показали на малой сцене. И даже поехали на наши первые гастроли – со 100 мест в школе на 800 в Калининграде. Конечно, мы не ожидали ничего подобного, делая этот спектакль буквально в подвале, потому что в Школе даже не было свободных аудиторий для репетиций. У нас было ощущение, что как зачин, идея, всё выглядит прикольно – взять книжку «Государь» и сделать из него стендап, но как из этого вырулить в полноценный спектакль, непонятно. Было действительно непросто, несмотря на то что он такой весёлый, внутри нам было не очень весело. Но в какой-то момент мы сговорились, и даже Сашину инопланетянскую органику поняли.

– Традиционный вопрос про вашу «копилку впечатлений» – что вас сильно зацепило в последнее время в кино, литературе, театре?

– Я довольно долго уже нахожусь в таком состоянии, что меня мало что цепляет. Из мира кино (но не из авторского арт-пространства, которое я очень люблю и ценю, хотя в последнее время ничего там не находил), я посмотрел два хоррора, о которых хочу сказать. Они перевернули вообще индустрию кино. Это «Обсессия» и «Backrooms» (название у нас перевели как «Закулисье реальности»). Оба фильма сняли зумеры – одному 22 года, другому 27. Эти ленты побили все рекорды продаж, даже превзошли великий фильм «Ведьмы из Блэр». И это грандиозное авторское кино – там есть мысль, жанр, юмор. Есть по-настоящему страшные моменты, потому что это всё-таки хоррор. Пристёгиваешься, как на американской горке. «Backrooms» более авторский, более сложный. Там играет актриса из «Сентиментальных ценностей», которые тоже меня пронзили. Но он меня меньше впечатлил, чем «Обсессия». Которая как будто вообще перевернула этот жанр. Словом, если хотите провести полтора часа, получая жанровое удовольствие, то вот оно, очень рекомендую.

– А был такой фильм, чтобы никому не нравился, а вам понравился?

– Да. Мюзикл «Аннетт» Леоса Каракса. Он вышел, по-моему, в 21-м году и не понравился всем моим друзьям поголовно. Я на тот момент вообще ничего у Каракса не смотрел. Может, он попал в какое-то мое особое на тот момент настроение, но я очень проникся этим странным мюзиклом с Адамом Драйвером. Несколько лет я был уверен, что это вообще мой самый любимый фильм. Что-то такое яростное, некрасивое, больное, мимо нот – и чем-то похожее на нашу «Чайку». Я даже не мог объяснить, почему я столько смеюсь и плачу. Потом я пересмотрел всю большую фильмографию Каракса. Ещё могу назвать «Эмилию Перес» – французский боди хоррор, где наркобарон решает стать женщиной. Тоже полумюзикл, там много поют. Я стал любить в кино то, что не видел в нём раньше. Испытал странное чувство – вроде ты много чего посмотрел и вдруг начал ВИДЕТЬ. Понял, что, оказывается, можно придумать ещё что-то новое. И теперь я охочусь в каждом фильме за ощущением нового. В театре мне это ощущение новизны сегодня дарят спектакли Антона Фёдорова, хотя я не всех видел.

– Кажется, что у вас с кино возникает какой-то отдельный роман, помимо театра. Когда вы решили снять свой первый фильм «Карусель», вы понимали, с чего начать этот процесс?

– Я хотел поступить на курсы режиссёров и шоураннеров и снял этот фильм для поступления. Просто сочинил за ночь историю, позвонил Лизе Янковской, мы прокатились круг на карусели и сняли всё одним кадром – и вот, что получилось. Но меня не взяли, хотя работу похвалили. Не поверили, что я хочу быть режиссёром, потому что я и сам там сыграл. Набирал Жора Крыжовников, он же Андрей Першин, и сказал, что не верит в моё желание быть режиссёром, мол, «ты – актёр».

– А вы-то верите?

– Конечно, хочется ещё поиграть. Но поглядим. Я сейчас нахожусь на странном перепутье и надо мне посовещаться с самим собой.

– А если поиграть, то что?

– Я давно слежу за Антоном Фёдоровым, он мне очень нравится своим юмором. И мне кажется, что у меня есть некий комедийно-театральный талант. А с Антоном Фёдоровым я бы, пожалуй, перешёл бы на новый уровень, развил бы это качество. Но он меня не знает. Может, кто-то свыше надоумит его меня посмотреть. Или даст ему мой телефон. На самом деле никогда не могу ответить, что я хочу сыграть. Никогда не думал о Сирано де Бержераке – раз, и Константин Аркадьевич сделал мне такой подарок. Не думал – не гадал, что прилетит такой сумасшедший «Государь» – а вот, что получилось. И как будто я не хочу об этом думать – «чем случайней, тем вернее».