20 августа родился Илья Рогов

За право стать актёром Илье Рогову пришлось серьёзно побороться, зато с третьего курса он играет в труппе театра «Сатирикон», где оказался совершенно незаменим и в психологических, и в гротескных, и в буффонных ролях. И успешно учит других.

В репертуаре Ильи последний землянин Вася, мечтатель и мизантроп («Ковчег 2»), преданный Рагно («Сирано де Бержерак»), двоечник Витя, отвечающий за порядочность в школьной компании («Дорогая Елена Сергеевна»), мечтатель-Папа («Мой папа Питер Пен»), запутавшийся жених Саша («Шутники») и другие роли, большие и маленькие, но неизменно заметные.

Поговорили с Ильёй о детских играх, росе для кур, борщевике, четырехкратном поступлении, Аннуке Соснукае, мудрости Константина Райкина, чистом азоте, нейролингвистическом программировании и чувстве юмора.

– Илья, однажды вы рассказали, что вашим первым театром был кукольный театр дома…

– Возможно, так и было. Наверное, мы с сестрой и играли в кукольный театр, чтобы как-то себя занять. В девяностые годы в деревне ничего особенного не было. Вот и приходилось читать, играть в куклы.

– Получается, самая плодотворная среда для фантазии.

– Наверное. Я глубоко об этом не задумывался.

– А сестра тоже связала свою жизнь с искусством?

– Нет, и слава Богу. У неё другой склад характера

– Ваше детство прошло в отдалённом посёлке. Когда в театр идут дети артистов, режиссёров, которые выросли за кулисами, это понятно – пропитались этим духом. А когда его нет, особенно интересно узнать, откуда берётся тяга к театру?

– Мне сон приснился в детстве. Я плыву на большом корабле, играет музыка, артисты выступают, толпа людей вокруг – и я в этой толпе. И вдруг корабль начинает тонуть. Люди пытаются спастись – и я вместе с ними. А артисты продолжают выступать.

– Практически сцена из «Титаника».

– Я его на тот момент не видел. Я ничего особенного не умел, да и сейчас не умею ничего, кроме театра. Два года проучился на филологическом факультете в Костроме, параллельно поступая в театральные институты. Филологию выбрал, потому что не сдавал больше никакие ЕГЭ. Баллы по русскому и литературе у меня были высокие, историю быстро досдал и поступил, чтобы не сидеть без дела.

– Вы поступили в театральный вуз с четвертого раза? Что питало вашу веру в то, что стоит продолжать попытки, и был ли какой-то предельный срок, который вы отвели себе под эти попытки?

– Когда чайки летят за траулером, они уверены, что все сардины будут выброшены в море. Пожалуй, вот так отвечу. В год, когда я поступил, должен был набирать ещё Олег Павлович Табаков, я ехал к нему, но потом этот курс он передал Евгению Писареву. Поступал везде, везде слетал. В какой-то момент я узнал, что набирает и Константин Аркадьевич, которого я, как большинство людей в нашей стране, знал по фильму «Труффальдино из Бергамо», а то, что он артист планетарного масштаба, не знал. Когда поступаешь четвёртый год подряд, то уже не понимаешь, веришь или не веришь ты в свою удачу. Просто я стал серьёзно готовиться и ходил, ходил на туры. Читал Пушкина, Бродского, Достоевского, Шукшина, Крылова – интуитивно выбирал, что нравилось. На втором туре меня увидел Константин Аркадьевич, и какую-то симпатию с его стороны я почувствовал. Он прекрасно реагировал! Но уверенности никакой не было.

– Илья, вы же ещё в музыкальной школе учились?

– Учился – не доучился – по классу фортепиано. Потом бросил, начал играть на гитаре в кружке и петь, солировать, в вокально-инструментальном ансамбле в селе. Думаю, меня туда рано отдали. Если бы позже, я бы по-другому к музыке относился. А сейчас я такой дворовый гитарист – что-то умею, но не более.

– Все мы родом из детства, в котором вам приходилось долго добираться до сельской школы. Вспоминается ли сегодня эпизоды из детства, связанные с творчеством?

– Что может быть в деревне связано с творчеством? Могу сказать, что у меня бабушка красиво пела на застольях. Творчество? Пожалуй.

– А какие обязанности у вас были по хозяйству?

– С утра я должен был собрать росу. Потом берёзовый сок. Росу пили наши куры. Ещё я очень хорошо выкапываю борщевик – это все знают. С борщевиком я на «ты». Пожалуй, больше не знаю, что бы я делал хорошо.

– Дом остался для вас местом силы?

– Да, я продолжаю туда приезжать. Отцовский дом, мои яблони. Езжу, занимаюсь физическим трудом и так отдыхаю. Большинство моих школьных друзей переехали в Кострому. Стараюсь раза два-три в год с ними увидеться – с 2010-го года, с окончания школы, мы не теряемся. В нашей деревне осталось три жилых дома, а было где-то сто пятьдесят. Но… поеду опять бороться с борщевиком. Он ведь растёт и растёт.

– А зачем вам это сегодня? Или вы, как Валентина из «Прошлого лета в Чулимске» считаете правильным восстанавливать и восстанавливать палисадник, который все продолжают ломать?

– Потому что все мы родом из детства – только поэтому. Я особо не задумываюсь о смысле. Может, завтра я проснусь и всерьёз задумаюсь – а действительно, зачем мне всё это надо?

– Если бы вам сейчас предложили провести свой творческий вечер в духе спектакля «Своим голосом», какую программу вы выбрали бы?

– У меня в деревне лежит бабушкина книжка, не знаю, как она туда попала – возможно, автор, то ли латышская, то ли литовская поэтесса Аннука Соснукая, жила в наших краях. Её стихи мне хотелось бы почитать. А что касается великой мировой литературы, то многие люди делают это лучше меня. Индивидуальные выступления – точно не моё поле.

– Сегодня у вас «Сирано де Бержерак», где вы играете Рагно. Константин Аркадьевич говорил, что это первая его постановка, где очень многое предложили актёры. Что в нём от вас?

– Репетировали нервно. Предлагал я только то, что касается моей роли, а в чужие не лез. Рэп Рагно тоже возник случайно – я увидел какой-то листочек с текстом, ну и предложил режиссёру использовать рэп. Попробовали – подошло. Константин Аркадьевич умеет всех удивлять и, конечно, все мы знаем его манеру репетиций, но в «Сирано» он сумел нас удивить как будто новым отношением к репетициям. На самом деле, он не отдал нам инициативу, сделал всё по-своему, но как-то так мудро, что мы это не поняли.

– Может быть, у вашего персонажа есть какой-то прототип, о котором вы думали во время репетиций?

– Да, есть. В мало кому известном независимом театре «Пруд», сознательно выбравший себе андеграундный путь, обитающий на Курской в подвале, идёт спектакль Георгия Зигаленко «Краповый берет». Вот там был один персонаж, за которым я подсмотрел. Его играл актёр по фамилии Токарев. Вообще мне понравился способ существования артистов в этом театре, который я всем рекомендую. Я попытался передать своему Рагно это внутреннее неспокойствие.

– А как вы его открыли для себя – стараетесь смотреть всё или кто-то рассказал?

– Нет, по театрам я хожу не часто, хотелось бы больше. Просто я шапочно знаком с Георгием Зигаленко, и он меня как-то пригласил.

– Вопрос, связанный с вашим Отцом в спектакле «Мой папа – Питер Пен». Приходилось ли вам решать, как провести границу, которую не решился провести ваш герой, между верой в чудо, спасительной иллюзией – и чистой правдой, которая может быть убийственной?

– Смотрите, как я думаю. Можно подышать только кислородом и остаться живым, а можно вдохнуть чистый азот, который тоже есть в воздухе, – и умереть. Вот и думайте.

– Какую бы роль мечты вы загадали бы себе на день рождения?

– Думал над этим и понял, что очень хотелось бы сыграть Гамлета.

– Не так уж это нереально – в планах театра «Гамлет» Сергея Тонышева. А вы могли бы обозначить режиссёру своё желание?

– Точно нет! Пусть он сам меня увидит, если увидит.

– Вы любому режиссёру готовы поверить?

– Изначально я прихожу с ощущением, что верю режиссёру. А как не верить капитану, если мы плывём в одной лодке? Даже если я сомневаюсь в чём-то, лучше попробовать, чем не пробовать. Хотя, у меня должен быть свой творческий интерес.

– Илья, вы пошли преподавать. Чтобы заново учиться самому (лучший способ научиться)? Чтобы сделать первые шаги в режиссуре? Чтобы попробовать что-то новое, чего не попробуешь, просто работая в театре?

– Чтобы помочь. Потому что помню, как сам учился и чего мне не хватало. А не хватало мне уверенности, которую я со временем научился удачно имитировать.

А со студентами я и занимаюсь со студентами техниками НЛП – нейролингвистического программирования. Занимаюсь всякими прикладными вещами, стараюсь, чтобы они стали амбидекстерами, умели писать и всё делать левой и правой рукой, а то с этими телефонами они уже простую команду «кругом» выполнить не могут. В общем, довольно прикладными вещами. Ну и, конечно, отрывки – Шекспир, Островский.

– У вас есть какие-то авторские методики?

– Как шутить настолько плохо, чтобы это было смешно. Очень плохой юмор – это ко мне. Прекрасно же, когда у человека есть чувство юмора, ирония, самоирония.

– А чем хорошая шутка отличается от плохой?

– Если мерить по себе, сужу так: когда мне смешно, но я не смеюсь в голос, это хорошая шутка. А если в голос – значит, плохая, но очень смешная. Значит, это уже абсурдная история – вот это в мою копилку.

– Вы следите за современной драматургией как актёр и педагог (может, с прицелом на какой-то режиссёрско-педагогический портфель)?

– Очень любопытные пьесы у Ирины Крупиной. Но в портфель я пока ничего не откладывал.

– А что вам интереснее: разбираться с каким-то текстом с нуля, без сценической истории, или работа с классическим текстом с огромной сценической историей и попытка найти для неё своё решение?

– Мне интересен мой первоначальный импульс, отклик на то, что ты прочитал. Тогда это работает. А современное оно или вечное – совершенно не важно. Самоцель придумать новую интерпретацию – это вообще путь куда-то не туда. А вот если у тебя появляются внутренние потребности выразить что-то для тебя важное, и ты ищешь, плутаешь, пробуешь и наконец находишь, как его выразить, только так и может родиться что-то новое и интересное.

– Когда вы делали «Ковчег 2», то насочиняли несколько полноценных вторых актов? Не расскажете, какие там были варианты?

– Я бы так сказал: это были встречи главного героя с Богом в разных вариантах.

– Вам знаком выбор вашего героя между бесконечным одиночеством и мимикрией под окружающее общество ради выживания?

– Каждый день стоит такой выбор, как, наверное, у любого нормального человека. Но… можно солью посыпать рану, а можно посолить еду. Вот и думайте.