21 июля родился Никита Смольянинов

В актёрской Москве существует своя калининградская «мафия» – выпускники театральной студии «Стоп», которым легко покоряется и столица, и другие города. В «Сатириконе» таких «мафиози» сразу трое – Софья Щербакова, Илья Денискин и сегодняшний именинник Никита Смольянинов. Неистовый Меркуцио, лихой Кудряш, одинокий в своей индивидуальности Мальчик из «Всех оттенков голубого», залеченный родителями до гибели, обаятельный Гвоздь («Ваня и Соня и Маша и Гвоздь»), потерянный Кай Леонидов (Game over), влюбленный Леандр («Плутни Скапена»), романтичный разбойник Владимир Дубровский, простодушный Фредди («Лондон-шоу») и вообще очень тонкий и интересный актёр.

Поговорили с Никитой про влияние Учителя на судьбу, старые кладбища, любимую гитару, карнавального человека, победу над публикой, тоске по Дубровскому, группе Zoya и влиянии драматического актёра на жанр мюзикла.

– Никита, а в вашем родном городе Правдинске есть театр?

– Есть Дом культуры. И там, в частности, был театральный кружок, куда я пошёл. У меня родители – творческие люди. Особенно мама. Она у меня дирижёр хора, работает в этом же ДК и в музыкальной школе. Отец тоже творческий человек и тоже всё своё детство провёл в этом ДК.

Однажды к нам в школу пришёл парень, который агитировал нас пойти в драмкружок, вот я и увлёкся. До этого ходил в художественную школу, в музыкальную, на футбол. В художественной мне особо не понравилось, в музыкальной не успел долго поучиться, но всё попробовал.

А в театральном кружке была Валентина Николаевна Борисенкова, профессиональная актриса. Она стала давать мне главные роли, разговаривала со мной отдельно, советовала заниматься театром всерьёз, не относиться к нему как к хобби. Тогда я и задумался о том, что мне действительно нравится заниматься театром, и я хочу продолжать. Валентина Николаевна рассказывала мне про разные вузы – в Москве, Петербурге, Ярославле. Потом оказалось, что того же хотела и мама. У неё был знакомый оператор, снимал передачу про знаменитую калининградскую студию «Стоп».

– Это просто стабильный поставщик театральных кадров.

– Да. Я как раз заканчивал девятый класс, дело было в августе, набор туда уже закончился, но мама предложила съездить и посмотреть.

– А вы жили далеко от Калининграда?

– Пятьдесят с лишним километров.

– И вы готовы были каждый день ездить?

– Каждый день было бы сложно, ведь занятия там были такие же интенсивные, как в театральном вузе, с утра до вечера, один выходной в неделю. Пришлось искать квартиру. Сначала я жил у дальних родственников, которых практически не знал. Надо сказать, они не очень были рады такой нагрузке. Потом мы снимали квартиру на пару с одним взрослым парнем. Мне было пятнадцать, а ему лет двадцать пять. Иногда я возвращался домой, видел в окне очередную гулянку, а мой сосед просил: «Никитос, погуляй ещё где-нибудь». И я гулял – почему-то часто на старом кладбище, рассматривал могилы. Город я знал плохо, да что там город, я светофоры первый раз увидел в Калининграде. Хотя, конечно, бывал в нём и раньше, но с родителями на машине. Ведь Правдинск очень маленький город, его за полчаса весь можно обойти. Сейчас я в Правдинске что-то вроде Леонеля Месси – местная звезда. Даже в правдинском музее что-то про меня написано. И любой человек, который поступил в Москву хоть в ПТУ, считается там героем. Жителей в нём осталось сегодня тысяч пять, но ДК по-прежнему работает.

Переезд в большой город оказался для меня стрессом. Но, с другой стороны, я хотел заниматься театром и готов был рискнуть, встретиться с новыми людьми, оказаться в непривычной обстановке. Представлял себя героем из американского фильма про колледж, где в классе появился новенький и доказывает, что он тоже крутой. Хотя по характеру я интроверт, и первый год мне дался очень тяжело. Спасало то, что мы подружились с Ильей Денискиным на почве схожих музыкальных предпочтений. Теперь работаем вместе в одном театре.

А потом мой сосед съехал, платить за квартиру стало дорого, встал вопрос о ежедневных поездках из Правдинска в Калининград. И тут меня приютил художественный руководитель Борис Иосифович Бейненсон.

У меня в жизни было два великих педагога – Константин Аркадьевич и Борис Иосифович. В «Сатириконе» всё зиждется и держится на любви к Райкину. Вот так всё просто – здесь работают те, кто искренне его любит. Это единственный лидер и человек, за которым я пойду куда угодно. Ни за кем другим я такого безусловного лидерства над собой не признаю, хотя, конечно же, у меня со многими людьми хорошие, уважительные отношения. Потому что он действительно многое дал людям рядом с ним. Он окружил себя людьми, которых сам создал, обучил (в этом смысле он настоящий Рак). Мудрый, настоящий, честный – человечище просто! Мужчина в этой женской профессии! И действительно другого такого театра нет, в этом его сила, и его слабость.

А Борис Иосифович меня, по сути, даже не знал. Когда меня взяли в «Стоп», с ним случилась беда, он был человеком очень болеющим, а тогда впал в кому. И весь первый год моей учебы фактически пролежал, пока с нами работали другие педагоги. Потом он вернулся в театральный класс, мы познакомились, он узнал о моей проблеме и тут же сказал: «Будешь жить у меня, есть свободная комната». Он был мне как отец и меня любил, чего уж скрывать. Детей у него не было, и свои нерастраченные чувства он отдавал мне. Во-первых, завалил меня ролями. Видимо, что-то во мне увидел. Во-вторых, очень обо мне заботился. Во время походов в магазин накупал мне столько еды, что я терялся: «У меня нет столько денег» – «Не надо денег». И каждый вечер, когда мы возвращались после занятий, он ставил меня перед собой, и мы начинали работать над каким-нибудь текстом. У меня была огромнейшая программа, кажется, больше, чем у любого абитуриента за все годы. Помню, Сергей Васильевич Женовач все допытывался: а такое у вас есть? А сякое у вас есть? А у меня все было. Борис Иосифович меня, парня из малюсенького города, каждый день образовывал. Мы читали переписку Цветаевой и Пастернака, смотрели Тарковского под его объяснения и прочее, и прочее.

– И при этом он понимал, что скоро вы от него уедете…

– Понимал и очень хотел, чтобы мы все поступили. Он был счастлив, когда его ученики поступали. Мы с Ильёй Денискиным ходили везде и везде нам говорили – оставайтесь, возьмём, вы нам нужны. Так мы уже практически поступили в Щукинский институт к Александру Галибину. Но всё-таки пошли на очередной тур в Школу-студию. И тут нас догнал Алексей Гуськов, который потом у нас тоже преподавал: «Константин Аркадьевич вам передаёт, что вас возьмёт». Константин Аркадьевич очень мудрый педагог, и на коллоквиуме он не тратил время на вопросы про систему Станиславского, а честно говорил, какие у кого шансы. Если шансы маленькие, советовал пойти в другую мастерскую. Поступление было самым лучшим временем. Мы кайфовали просто от того, что приехали в Москву. Ходили, ели, гуляли и проходили с тура на тур, испытывая скорее спортивный азарт, потому что за два года были прекрасно подготовлены. Я очень горжусь, что у меня был такой мастер, и отдельно – тем, что я учился в Школе-студии МХАТ, вузе с историей. Мне было важно приобщиться к этой истории.

– А как вам дался переход от студенческой жизни, где можно играть любые роли, к работе в профессиональном театре, где обычно надо сначала побегать в массовке, поиграть вводы?

– У меня как раз получилось всё ровно наоборот. Я хотел поскорее закончить институт, избавиться от экзаменов по философии и так далее и только заниматься любимой работой. Поэтому лучше всего было на четвёртом курсе, когда мы в основном спектакли играли. В массовках я так и не побегал (не считаю, что массовки – это плохо) – у меня сразу появились роли. Меркуцио в «Ромео и Джульетте» – просто роль мечты. Константин Аркадьевич понял, что у меня глаз горит на эту роль. И хотя на неё было три состава, в тот день, когда я оказывался в массовке, совершенно не страдал, потому что знал – завтра Меркуцио у меня. Я вообще не страдаю по поводу маленьких ролей, а просто отдыхаю в это время. Столько уже переиграл – и маленьких, и больших, и средних, что никакой проблемы не вижу. Когда я пришёл в театр, у нас сразу появились и Шекспир, и «Лондон-шоу» («Пигмалион»), и Game over («Жестокие игры» Арбузова, где у меня был Кай Леонидов – прекрасная роль).

Я вообще не тоскую по спектаклям, у меня нет вот этой театральной романтики. Когда мы были моложе и готовы все силы потратить на театр, мы немало сыграли. Как бы я ни любил театр, как бы ни волновался перед выходом на сцену, я всё-таки разделаю свою личную жизнь и театр, профессию, которую я очень люблю, но тосковать по чему-то я не готов. Поэтому я легко расстаюсь с ролями и забываю их. Через полгода я уже не могу вспомнить спектакль, как вспомнили всё через три года актёры грандиозной бутусовской «Чайки» – видимо, они её так внутренне и не отпустили. Хотя, когда сняли «Все оттенки голубого», я тоже долго не мог их отпустить. И продолжал думать – может, ещё соберёмся, сыграем. Не раз ловил себя на том, что начинаю повторять текст из «Оттенков» (у меня же там вначале невероятно много текста) и удовлетворённо отмечал – помню, пока помню.  

– Есть ли такой спектакль в театре, в котором вы не играете, но очень об этом жалеете?

– Я очень долгое время хотел сыграть Сирано де Бержерака. Не знаю, в каком спектакле, но неплохо бы и в родном театре сыграть. Но я не из тех, кто будет напрашиваться на роль. А вообще самый лучший спектакль из всех, которые я когда-либо видел, это бутусовский «Ричард III» в нашем театре. В нём я бы мечтал играть кого угодно. Так получилось, что увидел я его сначала на видео, ещё в Калининграде. Но даже так оказался под огромным впечатлением.

– Меркуцио для многих артистов персонаж интереснее Ромео. Про него говорят – трагедийный шут, человек карнавала, не зря же его убивает нудный, дьявольски серьёзный Тибальт.

– Меркуцио олицетворяет все мои желания в театре и кино. Именно такое я и хочу играть: дерзость, шутливость, агрессивность, яркость. Я не такой в жизни, но хочу быть таким на сцене. У меня есть внутренняя установка – мне нравится играть на сцене то, что я не могу позволить себе в жизни, где я веду себя довольно скромно, часто помалкиваю, ярко себя не проявляю. А возможностью игры пользуюсь, чтобы открыть в себе другое. Я, может, и в эту профессию потому пошёл. Я человек миролюбивый, неконфликтный, но что-то противоположное всё равно же в тебе копится. Меркуцио, помимо всего прочего, постоянно лезет на рожон. И мне это очень близко по духу, хотя и прячу такое в себе. Словом, Меркуцио – просто любимейшая роль. Мы «Ромео и Джульетту» выпускали довольно жестко, было много травм и нервов, и не мне судить, насколько всё получилось, но эту роль я обожал, отдавался ей по полной, буквально все кишки на ней выплёвывал. И каждый раз чувствовал зрительскую любовь. Жалко, что спектакль шёл не так долго. Но, видимо, столько надо было. Я вообще понял, что люблю Шекспира играть, и сейчас мне очень не хватает шекспировской роли – вообще любой шекспировской роли, лучше трагедийной.

– Мне кажется, самая сильная ваша роль – Мальчик из «Всех оттенков голубого». Вы ощущали на себе когда-нибудь такое абсолютное одиночество и изгойство, состояние Другого – и понятно, что это навсегда?

– Наверное, прямо с такой данностью я лично в жизни не сталкивался, хотя чувство сильного одиночества, конечно, испытывал. Мне всегда сложно войти в коллектив, меня легко обидеть, и я всегда защищаюсь, закрываюсь от этого. Но прямо с такой ситуацией, как мой герой, я не сталкивался. Хотя серьёзно готовился к этой роли, встречался с подобными людьми, расспрашивал их про жизнь. Был просто увлечён своим исследованием, потому что мне очень нравилась эта пьеса. Она, конечно же, не про ориентацию, а про инаковость вообще. Например, я очень люблю музыку, для меня это самое сильное искусство. И многие музыканты, которые мне нравятся, как раз такие, очень особые люди, не такие, как все, и «отбуленные» за это. В спектакле была сцена, от которой у меня до сих пор мурашки, когда вспоминаю. Это сцена разговора моего героя с матерью, когда она начинает его осторожно уговаривать – мол, может быть, ты как-то всё же попробуешь быть, как все. И я кричу ей, совершенно не понимающей: «Да нет же, не могу!» Это очень страшно, когда тебя не понимают, не хотят понять самые близкие. Конечно, сейчас, в мои 34 года, эту роль и не стоит играть. Но то время я вспоминаю с благодарностью.

Обычно я не сильно волнуюсь, выходя на сцену, это скорее приятное волнение. Я даже люблю всякие экзамены и сопутствующие подспудные мысли – а вдруг что-то случится и пойдёт не по плану? Как я буду выкручиваться? Мне нравится такой адреналин. Но две роли – Меркуцио и Мальчик – заставляли меня волноваться очень сильно, просто руки холодели. Так сильно мне хотелось высказывания именно в этих ролях. И я страшно боялся, что может не получиться. К тому же «Все оттенки…» стали очень серьёзной профессиональной школой из-за первой сцены, когда ты остаёшься лицом к лицу с залом при включённом свете (обычно я не люблю видеть глаза зрителей) и говоришь монолог минут на сорок. Помню, Граня Стеклова, моя «мама», моя любимая партнёрша, меня успокаивала, что всегда готова подсказать, если я вдруг что-то забуду. И пару раз действительно меня выручала, потому что каждый раз была полностью включена в мой монолог. Формально у нас был текст в руках, мы как бы начинали в форме читки, но, по сути, я всё говорил наизусть, и если бы я сбился, то текст в руках мне бы не помог. Причём с первой же фразы здесь всё было заявлено прямо в лоб, и люди не всегда бывали к этому готовы.

– Сразу несколько человек вставали и выходили из зала…

– Да-да-да. А ты должен был их победить. Но сначала уговорить тебя выслушать и понять. И я часто чувствовал, что именно убеждаю и побеждаю их сопротивление. Мне этот спектакль очень много дал, да и знают меня в первую очередь благодаря ему.

Однажды мне написал молодой парень – он привёл на спектакль свою маму, и благодаря этому она его наконец-то поняла и приняла. Такие признания дорогого стоят! А ещё у меня была интересная история с братом, а он у меня подполковник ФСБ. Как ни приедет из Подмосковья, как ни спросит, какой у меня идёт спектакль, всё попадает на «Все оттенки…» Сначала он отмахивался, когда я убеждал его пойти. Но однажды решился. Когда он пришёл ко мне на служебный вход после спектакля, я его просто не узнал – его трясло, глаза на мокром месте. И у многих людей была такая же реакция, что хорошо.

– Все читают в школе Пушкина, Островского, а если спросить про «Дубровского» или «Грозу», взрослые люди часто отвечают «Спокойно, Маша, я Дубровский» (хотя такой фразы нет) или «Почему люди не летают». Когда вы репетировали, бывали ли моменты, когда вы чувствовали, что встречаетесь с этими хрестоматийными текстами как в первый раз?

– Я тоже не перечитывал со школьных лет. И действительно всё открывал для себя заново. «Грозу» я очень люблю. Даже если сегодня не мой черёд играть Кудряша, я знаю, что сегодня всласть поиграю на гитаре – а это моё любимейшее хобби, я могу сутками играть. Я серьёзно им занимаюсь и надеюсь в будущем превратить своё увлечение во что-то большее. И в роли Кудряша я чувствую, что мне удалось что-то своё выразить. А вот Владимир Дубровский – моя боль. Мне кажется, у меня ничего не получилось, и вообще играть костюмных возвышенных героев мне тяжело. Особенно в любовных сценах. Мне кажется, пушкинский текст из уст современных людей звучит уже не совсем органично. Возможно, это я не настолько образован и одухотворён, но мне тяжело даётся это несоответствие. В тех же «Оттенках» современное слово легко рождало эмоцию. Сейчас мы уйдём с вами в дебри, но я в своё время разработал собственную систему работы с текстом. Она строится на том, чтобы услышать автора. Так вот, с Пушкиным, с гением, она мне не помогает. Я только понимаю, что произношу текст, пытаюсь что-то сыграть, а присвоить не могу – уж больно всё звучит высоко-высокопарно. Стихи – это другое. Мне нравится читать стихи, мне кажется, я их слышу, поскольку всё-таки музыкальный человек. Я очень люблю шестидесятников, Вознесенского. Недавно на канале «Культура» читал стихи Бориса Рыжего. Любое стихотворение можно присвоить, если разобрать, что в тебя попадает. Стихотворение – это практически музыка, высокое чувство, при котором уже невозможно говорить прозой. Но в стихах эта высота уже заложена автором, главное её услышать.

– Когда вы видите себя в распределении ролей, как вы начинаете готовиться к своей роли?

– Я давно за собой заметил, что начинаю вести себя немного как мой персонаж даже в жизни. Если мой герой дерзкий, вызывающий, или слабый, уязвимый, то и я немного становлюсь таким. Не то чтобы я об этом специально думал, оно само срабатывает. Конечно, всегда приятнее так поступать в хорошем коллективе, когда все всё понимают. Отсюда начинается какое-то движение к роли. В дружелюбной атмосфере я начинаю чувствовать свободу, и тогда фантазия начинает работать по полной. Люблю подурить, я такой придурковатый артист, люблю попробовать всякую нелепую, смешную ерунду – очень помогает раскрепоститься.

– Если помечтать о какой-то работе, роли, то что это будет?

– Про Сирано и Шекспира я уже сказал. А вообще в любом материале можно найти то, во что стоит влюбиться. Главное поискать, хотя не всегда получается найти. О Кудряше, например, я никогда не думал, а сейчас мне эта работа очень нравится. А вот Дубровского я сначала воспринимал, как подарок, да и Яша Ломкин мне его «преподнёс» как раз на день рождения. И я был очень воодушевлён, взволнован, а сейчас мучаюсь, но продолжаю работать над собой каждый спектакль, думаю о том, что можно сегодня сделать, чтобы попало в людей.

Но если продолжить о мечте, я хотел бы свой собственный музыкальный проект, где звучали бы мои песни, где у меня были бы помощники, музыканты-единомышленники – и было бы продолжение. У меня очень много придуманной музыки, которую хочется довести до воплощения. Что-то я записываю на диктофон. Сейчас ко дню рождения записал акустическую версию одной песни, хочу выложить на всех платформах. Тексты я пишу на английском, тут мне помогает жена, она хорошо знает язык.

– А группа Zoya?

– О, это наша студенческая история. Мы на курсе организовали такую театрально-фольклорную группу, потому что у нас были музыкальные ребята. Поиграли концерты, почувствовали себя немного рок-звездами. Почти все были самоучками, но среди нас была девочка-скрипачка с образованием и настоящий профессионал Андрей Поляков. Благодаря тому, что мы оказались соседями по комнате, он дал мне базу, многое рассказал. Водил меня в Консерваторию, на конкурс Чайковского, всё объяснял. Сам он окончил Гнесинку, но переиграл руку и понял, что великим пианистом не станет. И тогда пошёл в Школу-студию, окончил её и всё-таки вернулся в музыку: у него свой коллектив, он пишет разные композиции и аранжировки, потому что любит музыку больше всего на свете.

– Не могу не спросить вас про мюзиклы, которые занимают большую часть вашего времени. Что они дают драматическому актёру? Тренинг? Ведь это, по сути, смежная профессия.

– Да, как говорит Алексей Франдетти, этот нелёгкий лёгкий жанр. Конечно, нужно держать себя в жёсткой форме. Мюзикл – действительно немножечко завод, но в этом заводе ты должен оставаться живым. Драматическому артисту встать на этот путь очень тяжело. Там действительно работают другие люди, у них немного отличные понятия о жанре. Это мы, драматические, каждое действие должны оправдать, обдумать, зачем и почему. В мюзикле этого разбора сильно не хватает, ты начинаешь из-за этого беситься, приставать с вопросами – а зачем тут танец, например? А там танец просто ради танца. Но знаете, эти бродвейские ребята, которые приезжают к нам ставить мюзиклы, раскусили, что драматические актёры нужны в мюзиклах. Научиться петь драматическому актёру порой легче, чем научить мюзиклового артиста драматическому искусству: они немного поющие головы, у которых ничего не происходит. Поэтому в мюзиклы всё чаще приглашают драматических артистов. Я уже пять лет работаю в мюзиклах, это очень непросто, но мне нравится быть всё время в форме, нравится петь, чего я раньше стеснялся. Словом, я чувствую, что это нужная мне история.