22 февраля - день рождения Ильи Денискина

Одна из ролей Ильи Денискина называлась артист Гвоздь. Он играл его в спектакле «Ваня и Соня и Маша и Гвоздь» в составе с Никитой Смольяниновым, с которым они вместе учились в знаменитой Калининградской театральной студии «Стоп», вместе приехали покорять Москву, легко покорили и вместе оказались на курсе Константина Райкина, а потом в «Сатириконе». Артист Гвоздь – прекрасное определение для артиста Денискина: высокий, обаятельный, вдумчивый и взрывной, «цепляет» в любом спектакле. И послужной список его складывается интересно и причудливо: Ромео – и Гусь, Тихон из «Грозы» – и Недо… из «Шутников», влюбленный Октав из «Плутней Скапена» и самовлюбленный Никита из «Жестоких игр», ловкий слуга Транио и сентиментальный Полицейский в доме престарелых, невозмутимый кондитер Раймонд и подлый де Гиш. Но у Ильи есть и своя мечта на актерское будущее.

- Илья, какой спектакль (возможно, другое событие) послужило первым импульсом, чтобы заняться театром? Когда вы поняли, что вам надо именно туда? Были ли другие варианты будущего?

- Импульса никакого не было, а было большое стечение обстоятельств, о которых, вроде бы, и не расскажешь интересную историю. Никакой мечты детства стать актёром у меня не было, хотя иногда брал на себя ответственность в школьные годы где-то выступить и что-то громко произнести, хотя не сказать, чтобы я был каким-то активным «выступателем». Просто в какой-то момент в моём сознании соединились и музыка, и театр, и кино, и живопись, искусство как таковое, и я понял, что меня впечатляет и в каком направлении я хотел бы двигаться. Семья моя никак не была связана с искусством, но я помню, как отец показывает мне кино – мировое или тогда ещё советское. И помню своё невероятное удовольствие от этого. Если все посмотрели, скажем, Тарковского в основном в зрелом возрасте, то я смотрел его лет в двенадцать, а то и в десять – и уже тогда получил огромное впечатление от «Андрея Рублёва» и особенно «Сталкера». Некоторые фильмы и мои ощущения от них так отложились в моей памяти, что… я даже не хочу их пересматривать годы спустя. Хочу сохранить то впечатление, которое у меня осталось тогда.

- Вы сознательно пошли на курс к Константину Аркадьевичу или поступали везде? Что больше всего запомнилось из этого вступительного марафона?

 - Мы с Никитой Смольяниновым вместе ходили в знаменитую калининградскую театральную студию «Стоп». Вместе учились, вместе поехали поступать и в итоге поступили. У меня была возможность выбирать, к кому поступить, я как-то гладко проходил туры в разных местах. Но в какой-то момент Константин Аркадьевич сказал мне, чтобы я никуда не дергался, потому что он меня возьмёт. И я понял, что такой момент нельзя упускать, хотя в 17 лет ты ещё не до конца осознаёшь, правильно ли ты действуешь. А тогда я интуитивно почувствовал, что это человек, к которому я должен пойти, потому что у меня с ним соединяется энергия. Потому что я восхищаюсь его творчеством и понимаю – он мне близок по всем параметрам, идеалам и ценностям.

 - Ваш «сатириконовский» репертуар так сложился, что в основном вы заняты в спектаклях Константина Аркадьевича – есть ли этому какое-то объяснение? В чем отличия Райкина-преподавателя, мастера курса, и Райкина-режиссера?

 - Так сложилось, что за 14 лет, пока я работаю в театре, я не всегда мог попасть в работу к другим режиссёрам. Зато всегда попадал к нему, к моему мастеру. Всё бывает – и я не понимаю его, и он не понимает меня. Но я знаю, что такие моменты надо просто пережить, и мы обязательно в итоге сотворим что-то крутое. Мне кажется (конечно, я могу ошибаться), что он мне доверяет, тем более что я стараюсь брать на себя больше ответственности, чем просто работа над ролью. Иногда я пишу музыку к спектаклям, иногда могу начать помогать с техническими вопросами. И разницы никакой между его преподаванием и режиссурой я не вижу. Потому что ценности, которые он старался привить нам на курсе, полностью совпадают с тем, что он проповедует в театре. Образованный, заставляющий образовываться нас, больше читать, смотреть и ничего не бояться – таким он был и остаётся. А ещё меня всегда восхищает, как он всегда готов признаться в том, что чего-то не знает, открывать для себя новые темы. Мы, часто общаясь, как будто бы немного подзабываем, что он – легендарная личность. Но так оно и есть!

 - Когда вам предложили поучаствовать в спектакле по «Государству» Платона и «Государю» Макиавелли, какими были первые эмоции? Зачем это нужно? Или – пойду-ка почитаю (перечитаю) оба трактата? Или – подожду, что скажет режиссёр?

 - Я единственный из нашей «государственной» компании, кто не знал Сашу Локтионова на момент репетиций. Когда он меня пригласил, я думал, что это лабораторная история, мы что-то попробуем, потом покажем Константину Аркадьевичу. Идея, которую Саша нам принёс с горящими глазами и нас слегка поджёг, поначалу немного пугала своей непредсказуемостью. Но в итоге наша пятёрка (Саша, Алина, Даня, Ярик и я) поняли, что мы вообще можем что угодно провернуть. Мы можем быть и композиторами, и реквизиторами, и костюмерами, и художниками – любой проект наша команда сможет «затащить». И поняв это, мы уже боролись за каждый миг и сантиметр этого спектакля. И создали какую-то важную вещь, которая останется в памяти людей. Маккиавелли я прочитал, а с Платоном мне оказалось сложнее – до сих пор с ним сражаюсь, пытаясь уложить в сознании. Важно то, что Маккиавелли и Платон – лишь отправная точка для размышлений. У нас не было претензий сделать сложный философский спектакль – только взрыхлить почву для размышлений об обществе и власти, дать этакую затравочку. Чтобы человек потом сам мог прокрутить в голове все заложенные мысли и вопросы. Или не прокручивать, что тоже возможно, потому что театр действует на людей по-разному. - Как появился ваш герой – полицейский, попавший в дом престарелых? - Его написал Саша, а дальше мы долго не знали, что с ним сделать. Превратить его сцену в песню, придумать ещё какой-то ход. И в какой-то момент, буквально за несколько дней до премьеры, я сказал: «Саша, пожалуйста, давай просто включим свет, и я искренне, без всяких эффектов и примочек, расскажу от себя, пропущу через себя этот монолог. Сыграю, так сказать, на струнах души. И оказалось, что в таком виде эта сцена работает. При свете, в тишине звучит история про одиночество. - Мне очень жаль идеи спектакля «Предчувствие дома» – она прекрасная и какая-то бесконечная, точно превосходит сам спектакль, и даже ситуацию с театром «Сатирикон» – театр, который есть, хотя дома нет. Дом сейчас потеряли многие и многие. Как вы ощущаете это отсутствие стен? Вроде есть сцены, есть гримёрки, труппа, а чего тогда нет?

Нет ли страха перед новым домом?

- Я успел поработать ещё в старом здании, а потом наш дом «ушёл». Мне, наверное, было тяжелее всех, потому что мне всегда надо обустроить себе пространство. Мне нужна моя атмосфера и моё пространство, где всё моё – тогда мне комфортно. Поэтому первые годы мне приходилось довольно тяжко. Сейчас я как-то не питаю иллюзий, что всё вот-вот построится и решится. Я научился подстраиваться под то, что есть, и радоваться, что мы всё равно существуем и работаем «на чемоданах» – без здания и всего, к чему привык репертуарный театр и о чём мы делали «Предчувствие дома». Который мы создавали, чтобы каждый на своём языке объяснил, что это такое, когда нет дома. А спустя 11 лет реконструкции я понимаю, что уже привык к нынешним условиям. А значит, и дальше надо работать и не бояться ничего. Потому что жизнь и так поворачивает во все стороны – никогда не знаешь, что произойдёт дальше. И если искренне спросить себя о том, что я думаю по поводу дома, я понимаю, что больше не испытываю прежних эмоций.

- Как вам объяснили распределение на роль графа де Гиша?

 Константин Аркадьевич говорит, что впервые шёл от актёров, ставя «Сирано» - есть ли в этом спектакле что-то от вас, от ваших предложений? Как вы сами относитесь к такому герою и к его финалу: он признает своё поражение или подсылает к Сирано убийц? - С этой ролью я очень долго чувствовал – не моё, и мучился, хотя понимал, что Константин Аркадьевич не зря мне её дал. Сейчас мои мучения во многом позади, я расту в этой роли, и это классное чувство. Но тогда я никак вообще не мог оправдать поступки де Гиша. Он совершенно мне чужд, и я ни при каких обстоятельствах не поступил бы так, как он. Абсолютно полярный мне субъект! Я всё-таки добрый, а режиссёр требовал от меня на репетициях – ещё, ещё мерзотнее! И всё-таки я стараюсь пропустить его через себя, иначе это будет картонный персонаж, и публика в него не поверит. Он практически всего добился в своей жизни, кроме главного – Роксана ему не принадлежит. Но ведь это такое частое явление в нашей жизни: абсолютное зло, несправедливая сила побеждают добро. Поэтому он вполне мог подстроить убийство Сирано. Мы с Константином Аркадьевичем говорили, что он единственный, кто не меняется на протяжении пьесы. Разве что ему обидно, что Женщина досталась не ему. Но для «Сирано» я ещё писал музыку. А ещё участвовал в подготовке художественного решения, взаимодействовал с художником, мы вместе «разгоняли» идеи. Приезжал на репетиции и тогда, когда моих сцен не было. Словом, я был очень включён в рождение этого «Сирано».

- Вы пишете музыку для спектаклей, а занимались ли вы музыкой профессионально или всё по наитию?

 - Профессионально я занимался футболом. А музыка всегда присутствовала в моей жизни. Но, только поступив в институт, я стал серьёзнее ей заниматься, осваивать инструменты. И этот процесс остановить невозможно. Последнее время переслушиваю моего любимого Шостаковича – провалился в этот процесс и не могу оторваться. Шостакович точно «перезагрузил» мой подвисший «компьютер». Конечно, музыка – самое сильное по воздействию искусство.

- «Гроза» – читанная-перечитанная классика, «Луч света в темном царстве», множество постановок – открылось ли вам что-то в этой пьесе (или конкретно в вашем герое) по-новому во время работы? Как возникла эта форма танцкласса, балетной муштры – и дискотеки, кто ее первый предложил? Если продолжать тему танца, какой танец больше всего подходит вашему герою? И самый «простой» вопрос – чем он вам близок, где вы с Тихоном совпадаете?

- Одна из тех ролей, которые мне очень подходят. Я как человек свободолюбивый сбежал бы из такой семьи. А ему не хватает на это характера, вот он и идёт по заданной колее. Но в отличие от привычных трактовок Тихона, как человека плаксивого, мы увидели в нём спокойного и целеустремлённого парня. Они с Борисом вдруг становятся похожи, по крайней мере, перестают сильно отличаться. И зрители даже задумываются, зачем Катерина променяла Тихона на Бориса, если между ними столько сходства. А образ танцкласса возник на одной из наших дискотек, где мы расплясались, выплёскивая свою энергию. Тогда-то Константин Аркадьевич и придумал этот образ. Но мы и сами столько сочиняли, таскали ему идеи и этюды, столько всего вложено туда своего, что наша «Гроза» очень менялась по ходу репетиций. - В каких спектаклях других театров вас можно сегодня увидеть? - Я играю ещё в нескольких театрах и всегда старался это делать, если был не очень занят в «Сатириконе». Сейчас я работаю в Театре наций, в спектакле «Каренина. Процесс» в постановке Аллы Сигаловой вместе с Николаем Самсоновым, Игорем Миркурбановым, Софьей Эрнст и самой Аллой Михайловной. Очень нестандартная Сигалова, которую никто не ждал такой, и которую стоит посмотреть. Ещё играю в МДМ и других проектах. Всё время стараюсь что-то репетировать, держать себя в тонусе и никогда не останавливаться, всегда быть включённым в актёрский процесс. Иначе, если хоть ненадолго из него выпасть, тебя очень быстро «обставят» коллеги. - Есть ли пьеса и есть ли режиссёр, в которой и с которым вы хотели бы поработать? - Я начал свою карьеру в «Сатириконе» с Шекспира, сыграв Ромео. Теперь шучу (а может, и нет), что мне хотелось бы продолжить эту историю. Сейчас я как раз дорос до Гамлета. Потом возможен Ричард III, затем Король Лир. Так бы и восходил по этой лестнице с мировыми ролями. По поводу режиссёра у меня нет предпочтений. Потому что однажды приходит не известный мне режиссёр Саша Локтионов – и делает бомбу.