22 мая родилась Эльвира Кекеева

Эльвира Кекеева – не только замечательная, самобытная актриса, в репертуаре которой прекрасно уживаются бойкие мещанки Островского (из «Денег» и «Шутников»), храбрая и душевная пушкинская няня Орина Егоровна из «Дубровского», английская леди миссис Хилл из «Лондон-шоу», современная школьная химичка («Все оттенки голубого»), американская домработница Кассандра явно индейских кровей («Ваня и Соня и Маша и Гвоздь»), знойная Лаура из чёрной комедии Мильяна («Эстремадурские убийцы»), колоритные птицы – Утка и Сова («Шантеклер»), весёлая, хитрющая, любвеобильная Ведьма («Как Фауст ослеп») и другие роли. Но актёрство – лишь видимая часть работы Эльвиры Кекеевой. Существует ещё огромная, невидимая. Эльвира Григорьевна – центральная нервная система организма под названием «Сатирикон»: заведующая труппой и помощница режиссёра на многих спектаклей, в том числе и тех, где она играет.

Поговорили с Эльвирой Григорьевной о жажде неба, охоте на лис, влиянии скрипки на сценречь, пути в «Сатирикон», о трудном счастье быть часть бутусовской команды, ведьме за кулисами, старокалмыцком письме тодо бичг, «Чайке» Бутусова и «Чайках» Эллы Менжеевой.

– Эльвира Григорьевна, какое первое воспоминание детства в Элисте связано у вас с желанием связать свою жизнь с театром?

– Как ни странно, есть у меня такое воспоминание времён детского сада – первое посещение театра, «Малыш и Карлсон» в Калмыцком театре. Не могу сказать, что была в диком восторге и сразу захотела заниматься театром. Но мне ужасно понравилось ходить в театр, соблюдать весь этот ритуал, предвкушать начало в красивом зале.

– Пирожные в антракте, белые гольфики…

– Да-да. А так-то у меня были совсем другие увлечения. Лет в восемь-девять я впервые полетела на самолёте к родственникам в Узбекистан. И у меня появилась детская мечта – летать.

– Стюардессой?

– Что вы, лётчиком-испытателем. Потому что гражданский лётчик летит по маршруту, а испытатель исполняет фигуры высшего пилотажа. Риск, полёт в неизведанное – это моё! Тем более, что с высоты всё происходящее на земле кажется таким мелочным и ненужным. Класса до восьмого, наверное, я всерьёз туда хотела. Потом у меня стало портиться зрение, и я готова была согласиться на стюардессу.

Мама моя – учительница русского и литературы, и, конечно, я много читала. Однажды мне попалась книжка про современную английскую актрису Эдит Эванс, там много говорилось о постановках шекспировских пьес. И вдруг я через эту и другие книги – случайно попадающие мне в руки, как, например, «Репетиции» Товстоногова, – окунулась в театр, и мне это очень понравилось. Так что в театр меня толкнула не практика, а теория. Ещё я смотрела много кинофильмов, и всё это меня сильно манило.

Как часто это бывает, молодые, поступая в театральный вуз, мало понимают, чем они будут заниматься. Так получилось и со мной: все профильные предметы – мастерство актёра, этюды, сценречь (и работа над говором) – вводили меня в ступор. Я чувствовала себя полным нулём, а то и в минус уходила. Первый семестр у меня была постоянная «оценка факта». Зато всё, что касалось движения, танца, было моё – сказались занятия спортом.

– Родители легко отпустили вас в это дело?

– Родители отнеслись вполне спокойно. Но у меня ещё был дядя – своих детей у него не было, а человек он был умнейший. Он сказал, что есть только три профессии – медицина, юриспруденция и экономика, – которыми стоит заниматься. А его слова всегда были для меня очень весомыми. Так что я не сразу и призналась, куда хочу. Маме – только в десятом классе, когда записалась в театральную студию, чтобы хоть что-то попробовать и подготовить программу. Но вскоре дяди Сергея не стало, и даже некому было что-то сказать мне против моего выбора.

– А почему вы выбрали Воронеж?

– Я хотела сначала ехать в Казань (про Москву и Ленинград даже думать не смела) – руководительница моей студии там училась. Но случайно узнала, что в Воронежском институте искусств идёт набор в национальную калмыцкую студию. Нас четверо из Элисты поступило. Никто потом туда не вернулся, хотя намерение было. Один, мой одноклассник, после первого курса вообще понял, что не его профессия, и ушёл. Сейчас живёт в Америке. Другой в Курске работает, заслуженный артист. Третья вышла замуж и живёт в Израиле. Ну а я здесь.

– Среди ваших детских занятия была ведь ещё и скрипка. Берёте её сегодня в руки? Какое самое сложное произведение вы сыграли? И как вам помогало в театре музыкальное образование.

– Мы с сестрой окончили школу. Сейчас разве что гамму ре мажор сыграю – она самая простая. А когда-то могла сыграть концерт Вивальди, но он довольно несложный. Зато у меня есть племянник, который подавал очень большие надежды, пока его педагог не эмигрировал – и тогда Тимур бросил школу. Вот, что значит педагог.

Я всегда вижу, когда имитируют игру, даже если хорошо имитируют. Посадку головы, свободу руки скрипача ни с чем не спутаешь. Слух у меня не абсолютный, диктанты порой писать было сложно. Знание музыкальной грамоты всегда полезно. А помогла мне музыка, как ни странно, в речи. У меня была скороговорка – я не говорю по-калмыцки, но, живя в калмыцкой среде, слыша язык, в котором очень много согласных, я невольно воспроизводила это звучание в русском.

– А скрипка возвращала в речь напевность?

– Да. И позволяла слышать свои особенности, понять свои проблемы, что не каждый может. Словом, эти семь лет не прошли зря, и я очень благодарна маме, потому что первые четыре года я занималась с огромным удовольствием. А потом начались другие увлечения и особенно спорт. Я занималась плаванием, волейболом и особенно спортивным ориентированием – «охотой на лис», спортивной радиопеленгацией (Вадим Абдрашитов снял фильм с таким же названием). Спорт нанёс ущерб моей музыкальной карьере, но я всё-таки закончила школу: вот и ещё одно полезное качество – усидчивость.

– Между Воронежским институтом и «Сатириконом» было несколько лет…

– …и это был сложный период. Хотя на фоне всего, что сейчас происходит, смешно такое говорить. Так получилось, что у нас был довольно сильный курс, на базе которого возник Молодёжный театр. Там были и Фёдор Добронравов, и Саша Журман, которые потом служили в «Сатириконе». Мы отработали там несколько лет под руководством Владимира Сисикина. Даже Наталья Крымова приезжала смотреть нашего «Мастера и Маргариту».

А потом на гастроли в Воронеж приехал Константин Аркадьевич. Наши ребята ему показались, но поскольку тогда всё решали худсоветы, он предложил им приехать показаться в Москву. А у меня начался период некоторого безвременья. Правда, у меня был спектакль «Стеклянный зверинец», я играла Аманду. Немного преподавала в полупрофессиональной студии, хотя преподавание – совсем не моё. Показывалась в Москве, но без прописки меня нигде не могли взять. В одном театре, после долгого разговора, мне сказали и такое: «Вы нам интересны. Давайте, вы сделаете себе какое-то имя, и мы вас обязательно возьмём». Какое-то время, это было уже начало девяностых, я просто работала, чтобы выживать. Время от времени я появлялась в «Сатириконе», помогая кому-то показываться, и Константин Аркадьевич уже меня узнавал и, когда я пришла показываться со своим другом, актёром из БДТ, он меня спросил: «А что ты здесь делаешь?» У него феноменальная память на лица. «Показываюсь», – говорю. В итоге друга он не взял, а мне сказал, что я ему понравилась, правда, ставок женских в труппе нет, придётся подождать. Я ждала ещё несколько месяцев и в труппу пришла не летом, как все, а 5 ноября. И на следующий день меня уже вызвали на репетицию «Ромео и Джульетты». Я ещё в Воронеже, приезжая на спектакли наших, ставших «сатириконовцами», поняла, что хочу сюда. Поняла, что это мой театр. Я шла сюда таким длинным путём, что до сих пор ценю место своей работы. Не то чтобы мне не нравились другие театры и спектакли, но и в мыслях никогда не было, что я могу там оказаться по своей воле. Иногда, глядя на наших молодых, попавших сюда со студенческой скамьи, я даже обижаюсь, что они попали сюда таким коротким путём и не всегда это ценят. Наша профессия сложна ещё и тем, что каждым годом, каждой ролью ты должен доказывать, что достоин здесь быть.

– У вас есть уверенность, что вы здесь навсегда?

– Никогда у меня такой уверенности не было. Для меня всегда радость приходить сюда в начале сезона, играть в спектаклях, а уж если найду свою фамилию в распределениях – вообще счастье. Никакой уверенности у меня нет, но я точно знаю – хочу, чтобы в трудовой книжке была только запись из «Сатирикона».

– Скажите, а должность заведующей труппы выборная или вас назначили?

– Тут печальная история. Заведующей труппой была у нас бессменная и прекрасная Надежда Михайловна Клинцова. Меня попросили как-то подменить её, когда она заболела. А потом, когда её не стало, эти обязанности остались со мной. Конечно, офисная работе – не предел моих мечтаний, всё-таки моя основная профессия – актёрство. Я же – помните? – в небо хотела, приключений искала. Но с годами втянулась, хотя кочевая жизнь нашего театра с каждым годом всё усложняет эту работу.

– На некоторых спектаклях вы ещё и помреж, и к тому же актриса. Просто загадка, как это можно совмещать?

– Всё началось с одной сумасшедшей истории. Я работала просто актрисой, играла одну из главных ролей, Лауру, в спектакле «Эстремадурские убийцы». И вдруг у нас одним днём уволили девочку – помрежа этого спектакля. Надежда Михайловна предложила отменить спектакль, а что делать. Но я так любила эту роль и этот спектакль, который настроилась сыграть, что села, подумала, просчитала в уме, когда мои выходы, где какие перестановки и проведения. И пошла к Надежде Михайловне – давайте, мол, попробую. Она сначала пришла в ужас, такого же никто не делал. Но мы рискнули – и получилось. Я даю сигнал монтировщикам, выхожу, играю свою сцену, потом возвращаюсь… всю эту логистику я просчитала математически. Один раз провела спектакль, а потом Надежда Михайловна говорит: «Раз уж ты уже всю эту кухню выучила, давай тебя и оформим. И давай ты ещё «Ай да Пушкина» возьмёшь». Потом мне дали вести «Дурочку», затем «Случай» – так и пошло. Я стала изучать мир закулисья (тогда у нас ещё был дом) – всегда мне интересный. Сейчас быть помрежем намного тяжелее.

– От чего зависит ход спектакля, удачный или неудачный?

– Никто не даст такой ответ. Слишком многое должно совпасть – атмосфера в воздухе, зритель, артисты, погода, даже накладки могут сработать на пользу. Иногда бывает несовпадение между ощущением изнутри спектакля и восприятиям снаружи. Внутри тебе может казаться, что всё идёт плохо, а зрители в восторге – увидели Богом поцелованных. А бывает наоборот.

– Актёры, работавшие с Юрием Бутусовым, делятся на две категории: «никогда больше» или «хочу ещё». Вы у него не только играли, но и были помрежем – с какой установкой?

– Я впервые увидела его спектакль «В ожидании Годо», когда его привозили на «Золотую маску» и была в полном восторге: какая-то мечта, совсем другой мир. Потом Граня, которая меня пригласила, убедила Константина Аркадьевича, что это надо видеть, и он поехал смотреть. Наметилась первая работа. Все, кто видел «Годо», мечтали к нему попасть, а он очень долго проводил кастинг. Бутусов – тот режиссёр, который будет работать только со своими по духу. Так получилось, что все мои друзья оказались в его команде. Накануне премьеры «Макбетта» у меня был день рождения. Мы отмечали, но все «макбеттовские» точно не выходили из процесса, продолжали что-то придумывать, спорить, так что мой день рождения превратился в обсуждение предстоящего спектакля. И «Макбетт» стал моей любовью, и, конечно, это уже был совсем другой Бутусов. Потом «Ричард» – восторг! Конечно, я бы никогда в жизни не пошла бы к нему проситься, но попасть в его команду продолжала мечтать.

Приступили к «Трём сестрам», которые как-то, как это бывало у Бутусова, превратились в «Отелло». Однажды звонит мне Надежда Михайловна: «Приезжай». Что-то не сложилось у Юрия Николаевича с помрежем. До конца отпуска ещё больше месяца, я в Элисте, билетов на самолёт нет, но я сажусь в автобус и сутки еду. Решаю, что немного приведу себя в порядок, а потом пойду в театр, но не выдерживаю и бегу сразу. Меня встречают криками, требуют закрыть глаза и с закрытыми глазами ведут в зал, где уже стоят декорации. Им интересно было, значит, на реакцию мою посмотреть. Вы видели эти декорации?

– Я видела спектакль.

– Нет, там многое потом убрали. Но тогда… Такого столпотворения реквизита на каждом квадратном сантиметре я не видела никогда! Даже на нашей огромной сцене они не поместились, часть пришлось выставлять перед сценой. Господи! Мне захотелось сразу смыться обратно в Элисту. Но я месяц ходила, всё фотографировала, записывала и молилась, чтобы никто это не разобрал, потому что обратно собрать было невозможно. Часть арфы, унитаз, три телевизора, стол, плита, лыжи, вентилятор, деревья, кровать, три холодильника, кабинет Андрея, как они его называли… Я даже не представляю, как они ходили по сцене. Специально для меня сыграли прогон, и я была в диком восторге, конечно, и в шоковом состоянии одновременно. Надо сказать, Бутусов очень бережно ко мне отнёсся. Месяц меня вообще не трогал, понимал, что мне надо въехать. Накричать мог на кого-то другого. А я только ходила и учила, что куда поднимается-опускается, и как изменилось со вчерашнего дня. Жила практически в коме. А главное, любая мелочь действительно была нужна именно на этом месте. Словом, мне было очень хорошо с Бутусовым и одновременно очень страшно. Когда спектакль уже вышел я каждый раз настраивалась на него за несколько дней, а перед спектаклем не спала всю ночь. Как на генеральное сражение собиралась. Всегда приходила на монтаж (обычно помрежи приходят, когда всё смонтировано, и принимают готовые декорации). Но я ходила вместе с ними, сверяла всё по видео и фотографиям.

– Монтировщики-то вас поняли?

– Конечно. Одну бригаду я особенно помню. Вдруг пришли какие-то молодые, красивые, статные как на подбор. А оказалось, это ребята, которые поступали и не поступили к Бутусову. И во время перестановок они стояли за кулисами и пританцовывали.

На все последующие постановки Юрий Николаевич говорил мне: «Ну ты же со мной?» Ну, конечно, с вами, Юрий Николаевич.

– И роль он вам всё-таки дал.

– Это совершенно случайно произошло. Когда мы остановили репетиции «Ревизора» и решили писать новый текст, это казалось катастрофой, но для меня просто волшебное время. В какой-то момент я стала вести аудиозапись наших встреч. Мы встречались говорили, потом давали Мише время на написание сцены, вновь собирались, разъезжались, чтобы тут же встретиться в зуме. Сцену с расстрельными списками он придумал, перепутав время и сидя в машине на стоянке. Предупредил меня, чтобы его не ждали, пару часов он тут попишет.

А сцена моя родилась смешно. Однажды Тимофей просто забыл взять в нужный момент письмо, я вышла ему подать. В следующий раз Бутусов его остановил и позвал меня. Так возникла помощница Городничего с моим именем Эля. Мы были настолько сплочённой командой, что Юрий Николаевич однажды сказал: «Подождите пару минут, надо подумать» и вышел, мы так и застыли, не шелохнувшись – что же он там придумает. Он вернулся, сделал какую-то перестановку – вроде бы ничего особенного, а что-то важное, хоть и необъяснимое, в сцене поменялось.

Я никогда не понимала режиссёров, которые приносят несколько пьес на выбор – вот это, мол, могу поставить и вон то. Не понимала, когда говорят – дайте мне артистов, я поставлю. Мне кажется, можно только выстрадать именно эту пьесу, именно с этой командой.

– У актёров спрашивала, спрошу у помрежа: что происходило за кулисами «Чайки» на ереванских гастролях, когда весь зал дышать боялся?

– Там за сценой всегда идёт очень бурная жизнь, настоящий муравейник. После Армении, которая вся прошла у меня, как сон, от которого осталось только одно чувство – мы это сделали. «Чайка» тоже мне досталась от другого помрежа, причём первый спектакль я провела тоже по записям – мне некому было его передать из рук в руки. К тому же заболела ковидом наша реквизиторша Катя, пришлось совмещать. И вот спектакль начался, и вроде всё происходит чётко, и я даже справляюсь. Вдруг ко мне подходит Юрий Николаевич: «Эля, где ведьма?» И я, не моргнув: «Сейчас будет». Исчезаю, мечусь, пристаю ко всем – на сцене же должна быть ведьма! Актёры не в курсе. Вдруг кто-то из помощников спрашивает: «Это та, что за кулисами в углу висит, что ли?» Оказалось, в углу за кулисами обычно висит ведьма-талисман, но в тот день она куда-то улетела. Она его вдохновляла! Дальше весь спектакль прошёл у меня как в тумане, хотя я следила, собирала, выбегала. А потом актёры после спектакля поздравили меня с дебютом. А Юрий Николаевич очень удивился, что я сегодня, оказывается, первый раз вела «Чайку». Видимо, решил, что я и так веду все его спектакли.

– В какой роли вы саму себя открыли по-новому?

– Я первые несколько лет играла много вводов, как настоящая рабочая лошадка. Первая моя большая самостоятельная работа – Лаура, старая дева, в «Эстремадурских убийцах» Игоря Войтулевича. Я очень любила эту работу, там было много чёрного юмора, шуток, импровизаций, свободы. Для меня вообще очень важно, чтобы режиссёр в меня верил. Я в жизни не пойду против режиссёра, если подписалась на какую-то работу, но, когда мои предложения совпадают с его видением, это очень ценно. С Евгением Марчелли было очень легко и радостно работать – все твои находки находили место в его спектакле. Нина Чусова – тогда ещё совсем молодая, очень креативная, полная самых неожиданных идей, знающая меня ещё по Воронежу (мы учились в одном институте) – очень меня заряжала. И, конечно, Константин Аркадьевич, который хоть и не является моим учителем впрямую, я считаю себя его ученицей и в профессии, и в жизни.

– Эльвира Григорьевна, насколько вам важны ваши корни – язык, традиции, предания, литература? Или Москва всех переплавляет?

– Очень важны! Я до сих пор, уже давно имея в Москве своё жильё, всегда говорила, что еду в отпуск – домой. Как бы ни складывался мой отпуск, как минимум неделю я должна побыть дома, в Элисте. Она моё место силы. Я очень люблю свой город, и его воздух, и степи. Второе такое место – Приозёрный район, где жили папины родственники. Кстати, там я снималась в фильме «Чайки» Эллы Манжеевой (она тоже калмычка), который получил приз на Берлинском кинофестивале. Язык я практически не знаю, понимаю разговорную речь, но первые годы жизни, когда моя мама много работала педагогом, мы росли с бабушкой, а она разговаривала только по-калмыцки. Когда я училась в школе, калмыцкий преподавали не чаще английского, всё было русифицировано. Но сейчас, гуляя по городу, я замечаю, что молодёжь, даже со славянской внешностью, часто говорит по-калмыцки, и это очень красиво.

Помню, когда я училась, мой мастер меня всё жалел, потому что у меня полное несоответствие внешних и внутренних данных. По внутреннему содержанию, говорил он, я совершенно русская актриса, но в восьмидесятых годах на внешность обращали большое внимание. К счастью, Константин Аркадьевич на эти установки не обращает никакого внимания, возможно, поэтому в моём репертуаре чаще всего встречался Островский.

В Элисте я с удовольствием хожу в театр, хотя редко попадаю – у нас ведь отпуск совпадает. Но когда попадаю на национальные спектакли, с удовольствием отмечаю юмор, который на калмыцком звучит намного круче, чем в переводе. И реакция старшего поколения это подтверждает. Я чувствую, что идёт возрождение, потому что, конечно, калмыки – единственный буддийский народ посреди Европы – очень сильно пострадали от репрессий. Были высланы в Сибирь, а когда немногие из них возвращались, на их земле жили уже другие люди.

Моё поколение было, в общем-то, совершенно обрусевшим. Но у меня есть другой племянник Георгий, который вообще родился в Сибири и в Калмыкии никогда не жил. Но он знает и калмыцкий, и старокалмыцкое письмо тодо бичг, и старомонгольское письмо – он всё это выучил самостоятельно. Ему это важно. Так что, когда мне надо что-то спросить по-калмыцки, мне есть, у кого спросить. А вот эти серёжки с национальным орнаментом у меня от бабушки, и я их обязательно надеваю на спектакль «Дубровский», как талисман.