22 января родился Владимир Большов
Владимир Иванович – один из «аксакалов» «Сатирикона», куда его принимал сам Аркадий Исаакович Райкин. Тот самый актерский «золотой песок» (а, пожалуй, уже и целый слиточек), который годами и десятилетиями «намывает» нынешний художественный руководитель. Ответственный за юмор в театре, где само названиепризывает к умному смеху (Владимир Большов поставил многолетний хит театра «Сатирикон-шоу» - квинтэссенцию смешного, а также многие знаменитые капустники театра). Сыгравший несколько десятков очень важных и ярких ролей – комедийных, трагических, гротескных, психологических. Верный, надёжный и очень талантливый.
– Давайте заглянем в начало. Как-то мне в руки попался альбом, выпущенный к юбилею Школы-студии МХАТ. И если подряд его листать, понимаешь, что один курс – целое созвездие, а другой – как будто растворился. Как вы думаете, отчего это зависит? И удается ли вам следить за вашим курсом?
– Да, мы стараемся встречаться. Недавно у нас с Серёжей Гармашом состоялся общий спектакль «И вас с наступающим», и мы через 40 лет вновь оказались вместе на сцене, да ещё и в главных ролях. Мы решили – раз уж такое событие случилось, давай позовём всех однокурсников. И все пришли, приехали – даже из Израиля. Мы, конечно, заказали столик в ресторане, посидели, повспоминали. У нас на курсе даже есть инициативная группа, и мы по возможности встречаемся. Но пристально следить за каждым, конечно, я не могу. Во-первых, все и так на виду. А главное, у меня четверо детей и пятеро внуков, мне есть за кем следить.
А что касается удачных и «проходных» курсов, никто не объяснит, почему так звёзды ложатся. Я не понаслышке знаю один актерский курс, который выпустился… и полностью исчез из профессии.
– Один человек идёт к своей мечте долго и тяжело, проваливается, поступает вновь, ходит по курсам и репетиторам. А второй пришёл, прочитал – и не понял, как взяли. При этом и тот, и другой могут потом на равных состояться (или не состояться) в профессии. Каков, по вашему, процент удачи, подготовленности, трудолюбия, обаяния в процессе поступления?
– Я этим не зарабатываю, но иногда по дружбе или по родству откликаюсь на просьбу послушать абитуриентов перед поступлением. В том числе и своих детей, когда они объявили, что хотят поступать в театральный. Дочка меня этим ошарашила, не ожидал. Про сына и так было понятно, что ему в артисты срочно (он потом везде легко проходил). Конечно, мало, кто из поступающих умеет читать, как надо. Как надо – это максимально раскрыть свои качества: темперамент, юмор, обаяние и так далее. Обычно я вижу эти ошибки, советую молодому человеку, где перенести смысловое ударение, что подчеркнуть, как изменить эмоциональную подачу. Даю неделю. Если человек понял и сумел поменяться – значит, он умеет перестраиваться, быть внутренне гибким. Тогда ему стоит попробовать. А, бывает, ты уже по стенам бегаешь, показываешь и так, и сяк. А он бубнит, что понял, но ничего не меняет. Тогда я честно говорю, что ему не стоит. Зачем жизнь калечить? Могу признаться, что пока не ошибался ни в плохих прогнозах, ни в хороших.
– «Чайка» Юрия Бутусова – отдельная, особая страница в репертуаре «Сатирикона». В ней все – актёры, жадные до ролей, своих и чужих, все не наигрались. Кроме вашего Сорина, которому точно не надо больше залезать на сцену, на пьедестал, кому-то что-то доказывать. Как вы сочиняли вашего героя?
– Может, Юра Бутусов меня просто пожалел? На самом деле наш летописец Денис Суханов делал записи репетиций. Сейчас Маша, Юрина жена, пересматривает их подробно. Ну а я скажу, что помню. Как вы знаете, мы все пробовали разные роли любимым этюдным юриным методом. Я, например, Дорна ещё пробовал. В какой-то момент всё с ролями определилось, мы пошли дальше. Однажды, не помню точно, когда, Юра мне сказал: «Володь, я хочу, чтобы Сорин был как Белый клоун». Я сразу вспомнил, что бывал в этом образе – у нас на Малой сцене (когда ещё было здание, а в нём Малая сцена) проходил театрализованный показ мод наших художников, а я его вёл в образе Белого клоуна. В общем, я начал думать в этом направлении. Другая Юрина придумка – весь текст Сорина, состоящий из разрозненный реплик, собрать в монолог. И за этим монологом сразу встаёт судьба человека, его история, его боль. Пусть Чехов не обижается, но это было здорово придумано.
В сцене, где я выезжаю на лодке, я придумал себе, как Сорин свои больные ноги окунает в тазик. Мы тогда репетировали на Полковой, выкатил меня Дорн с этим тазиком и монологом, я всё прочитал. А Юра остановил репетицию и говорит: «Володь, а ты уже всё сыграл. Не надо ни со светом что-то придумывать, ни со звуком». Так сцена и вошла в спектакль.
– Когда в Ереване спектакль собрался и был показан после трёхлетнего перерыва, мне кажется, сами участники потеряли дар речи от того, как всё там живо и как работает. А что происходило у вас за кулисами?
– За кулисами – абсолютно рабочая атмосфера. Мы там всё время чем-то заняты, меняются сцены, надо переодеваться. Не до восхищения. Но то чувство, о котором вы говорите, мы испытали ещё на «Мосфильме», где восстанавливали спектакль. Мы поняли, что ничего за столько лет не утрачено. Нам не нужно было уходить за кулисы, мы смотрели сцены друг друга, и каждый отмечал одно и то же – ничего не потеряно! Константин Аркадьевич пришёл в ужас, узнав, что в Ереване у нас будет время только на техническую репетицию, а на актёрскую не останется. Но мы в один голос заявили, что нам и не надо. Мы всё эмоционально помним. И в доказательство – наш успех в Ереване!
– У вас есть какое-то логическое объяснение этому феномену? Ведь он как бы опровергает все театральные процессы.
– Да, обычно, когда за спектаклем не следят, он разрушается, обрастает какими-то ненужными погрешностями. Но «Чайка»… то ли мы её так любим, то ли Юра так её застроил… нет, это неверное слово. Он постоянно что-то менял, приветствовал импровизацию. Словом, это тот редкий спектакль, который дарит счастье и в котором мы все единомышленники. Мы не просто приезжаем его играть, чтобы отыграть «с холодным носом» и разойтись по домам. Мы – так всегда было – приезжаем заранее. Беседуем, постепенно входим в подготовку. После спектакля всегда оставались, не торопились, общались. «Чайка» объединила нас в какой-то семейный очаг со своими ритуалами. И это очень здорово.
– А Юрий Николаевич как-то поменялся со времён «Макбетта»?
– Как же мне нравился «Макбетт», как там всё было придумано! До сих пор вспоминаю эти «картинки». Однажды сказал об этом Юре, на что он мне ответил: «Да, хороший был спектакль. Но я из него уже вырос». Конечно же, все и всё меняется. А Юра на эту жизнь реагировал очень остро.
– Из ваших прошлых ролей очень запоминался ваш яростный, белобрысый Меркуцио. Актёры часто хотят играть его даже больше, чем Ромео. Как вы думаете, почему? Как объяснить его фантазии, его весёлость, его одиночество? Откуда он такой взялся?
– Когда я учился в Школе-студии МХАТ, нас учили сочинять своему герою историю – кто его отец, кто мать. Я, конечно, такую историю уже не писал. Иногда опасно перегружать себя излишней информацией и ползти к роли на полусогнутых от избытка знаний. Это не даёт взлететь. Помню, репетировал я Первого министра в «Голом короле» покойного Александра Горбаня, который много у нас ставил, и мы подружились. Это к вопросу о том, как иногда рождается роль. Никак я не мог подступиться к Первому министру, что только не пробовали. А потом я вдруг зацепился за слово «разнузданность» – мы его не часто в жизни употребляем. «Простите мне мою разнузданность, но я вам прямо в лицо скажу…» И я стал позволять себе на сцене все, мой герой стал ярким и непредсказуемым. В одной сцене министру говорят, что принцесса сумасшедшая. И я, министр, сощурившись, сладострастно выдыхал «Как это хорошо». То есть, «сумасшествие» принцессы как бы окончательно развязывало руки моему герою. Константин Аркадьевич иногда заходил посмотреть. И всегда про это место говорил: «Я никогда не мог понять, откуда такая интонация, но мне это очень нравится». В общем, никогда не знаешь, какое слово или находка подтолкнёт тебя к правильному решению. Репетировать мне всегда интереснее, чем играть. Репетиция – это поиск, сомнения, находки.
А Меркуцио я хотел играть всегда. Когда я ещё учился в школе, живя у метро «Университет», в «Лужниках» был кинотеатр «Рекорд», где я посмотрел знаменитый фильм Дзефирелли. И когда я вышел из зала, я подумал, что хотел бы быть Меркуцио. Хотя ни о каком театральном тогда ещё вообще не думал. Просто мне понравился этот персонаж – и то, что он гибнет за друга, и то, что он такой весёлый и смелый. И когда Константин Аркадьевич предложил мне эту роль, я очень обрадовался. Может быть, я похож на него?
– Говорят, у Сергея Тонышева был очень интересный застольный период спектакля «Как Фауст ослеп», где вам досталась роль Фауста в возрасте. Почему он решил, что Фауста должны играть два актёра, а не предложил задачу «омоложения» одному? И в продолжение вопроса – насколько вам знакомо это раздвоение внутри себя, когда вы вспоминаете себя в молодости и не понимаете, как вы могли тогда так поступить или подумать, и чувствуете, что с годами стали другим человеком?
– Мы формально повторили то, что заложено у Гёте: Фауст выпивает зелье и становится молодым. Пожалуй, я не прочь был бы сыграть и молодого Фауста – ну, парик бы надел. Но решили вот так, радикально.
Дело в том, что изначально цель Фауста была – не любовь, пусть это и прекрасное чувство. А преобразование. Гёте и сам во многом участвовал в жизни. И любил много и страстно. Есть потрясающий эпизод в его жизни. Как-то он пригласил в свой дом знаменитую молодую пианистку. Ради него она сделал исключение и пришла поиграть ему лично. Он встретил её пылко, как влюблённый мужчина. И… ничего у них не случилось. Я запомнил фразу: «Он встречал её, как влюблённый мужчина, а провожал, как старик». Потрясающе! Осознание того, что время твоё ушло – вот так сразу, во время свидания с прекрасной женщиной.
А то, что я накопил за прожитые годы, осталось во мне. Разве что внешность изменилась. Расстраиваюсь, что наделал ошибок, которые можно было бы не совершать. Но… продолжаю их совершать.
– Позволим себе выйти из «Сатирикона». Вы сыграли у Андрiя Жолдака такую сложную роль, как Тезей, он же партийный функционер Павлов в «Медее». Что вам больше всего запомнилось в работе с этим театральным enfante terrible?
– О, это было безумно интересно. «Вы знаете, кто вы? - кричал он актёрам. – Вы гончие псы! Я держу вас в загоне, а потом, когда зрители собираются, открываю загон. А вы должны выскочить и разорвать их!» А какие пробы у нас были! Меня тут же облили молоком, завернули в какое-то тесто, били, гоняли – в общем, мама не горюй!
– А почему вы остались? Понравилось в молоке и тесте?
– Интересно же! Каких только заданий у него не было. Он хлопает в ладоши. На счёт раз я должен говорить от лица пыльного троллейбуса. На счёт два – от лица пирожка с мясом, на счёт три – фонарного столба. Так он выбирал артистов. В начале я не должен был играть главную роль. В процессе работы как-то к этому пришёл. Внутри этого процесса было очень интересно, так что я не могу оценивать результат. Но на нём был Юра Бутусов, который всё чужое смотрел с понятной режиссёрской ревностью. А сцену, где я в бассейне под водой убиваю своего сына (он же Мальчик), он назвал очень мощной. В его устах это дорогого стоит.
– А из работы с Робертом Стуруа что вы больше всего сегодня вспоминаете?
– Он часто говорил: в работе над спектаклем надо уметь задавать правильные вопросы. Тогда получишь правильные ответы. А ещё меня потрясло, когда он однажды не постеснялся признаться, что не знает. Не знает, как решить эту сцену, как ответить на этот вопрос. Такой, казалось бы, именитый режиссёр не боялся признаваться в открытую, что он растерян. Такие признания освобождают и тебя, и партнёров. А то ведь мы все стесняемся показать, что не получается. А и не надо стесняться. Не всё получается сразу. Каждый идёт к цели своим, естественным путём.
– Вам удалось пообщаться с Романом Виктюком, когда вы вводились на роль Соланж в «Служанках»?
– Нет, меня вводил Константин Аркадьевич, и я смотрел видео. Константин Аркадьевич передавал мне всё то, что им говорил Виктюк во время репетиций. Но я не всеми советами пользовался, у каждого актёра своя кухня, своя природа и внутренние резервы. Но это был очень полезный опыт. А спектакль был эмоционально тяжёлый. Я уже как-то рассказывал, что никогда не крещусь перед выходом на сцену. А тут мне это оказалось необходимо. А ещё мы много разминались и репетировали перед каждым спектаклем, держали ритм. Представляете, стою один за кулисами в этой юбке, в темноте. И крещусь – ритмично, на раз-два-три-четыре.
– Есть знаменитая фотография Василия Качалова в роли Анатэмы.
Однажды я поняла, что вы чем-то похожи на него в этой роли. А кого бы вам хотелось сыграть, если бы вам была предложена возможность выбирать под себя? Какую роль или какую тему?
– Мне бы хотелось сыграть какую-то крупную сложную историческую личность. И чтобы история была написана специально под эту роль. Данте или Канта, или кого-то крупного композитора… может быть, у меня после «Фауста» появились такие мысли. Мне хочется объёма, а не просто образ, не просто персонаж. Объёма и сознания, что этот человек действительно жил. Мне кажется, такие задачи обогащают актёра.
– Расскажите, пожалуйста, о ваших самых сильных художественных впечатлениях за последнее время.
– А я не буду далеко ходить и расскажу про свою младшую дочь, которая меня потрясла. Потому что она – явное доказательство того, что можно в корне поменять свою жизнь. Она играла достаточно много ролей в «Мастерской Петра Фоменко», была там на хорошем счету. Я шутил, что у меня в семье две Нины Заречных. И не побоялась всё это в одночасье оставить, уехать за границу, поработать бэбиситером, поучить язык. Сейчас она поступила в Лондоне в Киноакадемию. Сняла по своему сценарию первый короткометражный метр не без моего участия. Её пригласили с ним в Канны. Ездит по всему миру, самообразовывается, живёт, как ей нравится. Такой вот у меня под боком пример потрясения, как можно свободно и смело добиваться в жизни всего, что хочется.
