24 мая родился Георгий Лежава

Яркий красавец и огненный актёр, потомок князей и генералов, выросший в семье врачей, многодетный отец в жизни и на сцене, недурной знаток истории и вдумчивый чтец, человек, так талантливо умеющий быть благодарным, – и это всё о нём, о нашем Георгии Лежаве. 

Поговорили с Георгием про прадедушек-генералов и дедушек-героев, про фрагменты ролей, посвящённые родным, воспитательную роль троек, яркий пример Константина Аркадьевича, непостижимости человека и образе «Сатирикона».

 – Георгий, не ваш ли родственник Григорий Платонович Лежава, написавший несколько книг по истории российско-грузинских отношений?

 – Это мой дедушка, доктор исторических наук, профессор. Другой мой дедушка, Роман Львович Карлинский, стоматолог, не менее замечательный. Два моих прадеда – генералы: Платон Ираклиевич Лежава – полный георгиевский кавалер, грузинский князь, а ещё был Александр Иванович Иванов, генерал-майор. То есть, мои родители – генеральские внуки.

А вырастил меня Роман Львович. Я очень рано, в пять с половиной лет, потерял маму, и воспитывали меня дедушка с бабушкой, которые были врачами-стоматологами. Это, по сути, главные мои люди. Роман Львович, кстати, очень похож на Константина Аркадьевича по темпераменту и даже внешне. Я ему об этом не раз говорил. Дедушка умер, когда я учился на первом курсе, – как будто передал меня из рук в руки. Не будучи артистом, он был очень артистичным, всё время что-то писал, сочинял эпиграммы. И даже хотел поступать в еврейский театр.

Оба мои деда, и Григорий Платонович, и Роман Львович прошли всю войну: первый был контрразведчиком – вычислял и обезвреживал шпионов, а второй – артиллеристом, старшим лейтенантом, старшим на пушке.

Если первого дедушку я потерял в 18 лет, то второй прожил долго, до 94-х, и успел застать моих детей. Я его тоже очень люблю.

Одну свою бабушку, Анну, я узнать не успел. А другая, Светлана Александровна Иванова – невероятная женщина. Про неё отдельное интервью можно давать. Сильная, добрая. Окружённая невероятными подругами – только сейчас умерла последняя, тётя Аня, 98 лет. Это вообще невероятное поколение людей, прошедших войну и поднявших после неё страну. Бабушка буквально победила меня своим добром – я только потом это осознал. Дедушка её боготворил. А она смеялась и спрашивала, женился бы он на ней, если бы знал, что так трудно будет? Одних детей воспитали, похоронили дочь, других детей – внуков – вырастили. Она обстирывала троих мужиков в доме, готовила каждому разное. Дедушка только отмахивался на этот вопрос: «Ничего-то вы, бабы, не понимаете». И «возмущался», мол, я работаю, семью кормлю, а лучшие куски им (внукам) отдают.

Ещё у меня есть крёстная мама Алевтина, подруга моей мамы, которая до сих по со мной – и с ней мне очень повезло. Словом, когда мне говорят, что я сирота, мне просто смешно – столько любви мне дали, какое уж тут сиротство.

– Может, пора уже записывать семейные истории?

– Мне очень важно передавать эту любовь дальше – сыновьям и дочке, я всё время им рассказываю про мою семью. Сыновьям вообще повезло – они застали прадедушку Гришу и помнят его. Он постоянно приезжал к ним с подарками. А как написать о них, не знаю, они во мне живут. У меня, например, каждая роль связана с каким-то дорогим, горьким, любимым воспоминанием.

– Например?

– Например, «Плутни Скапена» связаны у меня с дедушкой Гришей. Он был ужасный модник, грузин, всегда носил модные шляпы. И когда я выхожу в пальто с иголочки, я вижу в себе дедушку. В такие моменты и роль становится для меня какой-то близкой и родной сутью. И так в каждой роли я стараюсь находит свои точки боли и любви. Потому что без большой любви нельзя выходить на сцену. А где её взять, если не в себе? Людей этих уже нет, а она в тебе только растёт. Поэтому я не знаю, как это описать. Я сам написан ими. Я сам – книга про них, и дай Бог, мои дети смогут всё это впитать.

– Похоже, история для вас любимый предмет. А какая эпоха для вас интереснее всего: по количеству белых пятен, либо по сходству с нашим временем, только на другом витке, либо по своей театральности, притягательности для художественных произведений?

– Сейчас мне буквально всё интересно. Может, это уже возраст такой, но я вдруг понял, насколько всё невероятно. И уже немножко жалко, что я не узнаю, что там будет через 200-300 лет. А может, и узнаю, наблюдая откуда-то со стороны. Дедушка Гриша постоянно повторял, что будущее можно знать, только зная историю. Тогда я этого не понимал. Знаете, он мне помогал, когда я учился уже в Школе-студии МХАТ у Константина Аркадьевича. Помню, как-то вытащил билет с Петром Первым и умудрился плохо сдать. Преподаватель собрался ставить мне тройку, но я взмолился: «Пожалуйста, ради моего дедушки, поставьте мне четвёрку!». Точно такая же история была у меня с литературой, только связанная с дедушкой Ромой. Мы с братом ездили к нему в больницу, он весело нарезал нам бутерброды, и мы не знали, что видим его последний раз. А накануне был экзамен по литературе, и мне достался Некрасов, и что-то я опять напортачил. Мне тоже уже было поставили тройку, но я опять взмолился: «Некрасов – любимый поэт моего дедушки, он не переживёт». Мне важно было приехать к деду и сказать, что я сдал свою первую сессию без троек.

Иногда мне кажется, что мы даже не знаем, насколько мы сильны, благодаря нашим предкам. Когда я задумываюсь, какая кровь во мне течёт, сразу начинаю предъявлять к себе другой счёт. Я просто не имею права стать подонком, когда у меня такие нравственные, необыкновенные дедушки и бабушки.

Так что мне интересны все времена. И профессия позволяет через какую-то роль, даже сцену вдруг вскрыть в себе какие-то глубинные вещи. Умом этого не понять. Сейчас я бы с удовольствием сыграл Багратиона, грузинского князя, сорокалетнего генерала – ровесника моего! А дед мой Гриша в двадцать четыре уже командовал полком, представляете? А у нас двадцатичетырёхлетние – ещё инфантильные мальчики.

– Не говорили ли вы с Григорием Платоновичем о непостижимости истории, которая похожа на детектив: каждый новый найденный документ проливает по-новому свет на событие и может отправить версию событий на «дорасследование», а сама история пишется победителями.

– Когда я общался с дедушкой, я был ещё на другом уровне. Мне всё это было ещё не так интересно, как сейчас. Мой дедушка для меня – беспрецедентный герой, хотя я прекрасно понимаю, что он, профессор, мог ошибаться. И его отношение к Сталину, с которым ему довелось общаться, далеко от объективного. Но главное для меня не корректировка исторической правды, а безусловная любовь к своим предкам и своей земле.

– А откуда в такой семье появилась ваша тяга к театру?

– В школе я был очень творческий. Всегда выступал, в спорте выделялся, на гитаре играл, пел. Не стеснялся в одиночку выступать. Дедушка Роман строгий был, похвалами не раскидывался, но иногда расщедривался. Как-то после школьного концерта, на который он пришёл, он мне сказал: «Здорово, ты один выступал, другие-то все вместе». Но готовился я всё равно в медицинский, налегал на физику, химию и биологию. И тут один мой приятель подбил меня попробовать в театральный с ним за компанию. Мы пришли в Щепку на первый тур, и так мне это понравилось, что я, придя домой, заявил, что буду поступать только в театральный. И стал везде поступать. В ГИТИС к Бородину прошёл, и в Щукинское к Михаилу Борисову, меня даже уговаривали остаться. Но я выбрал Школу-студию, потому что – Райкин. Я как-то не запомнил, как я другим читал, а его реакцию помню. Сразу было понятно, что ему понравилось, а что нет. Так что с семнадцати лет я с ним. 

– Самый лучший возраст для актёрского.

– И да, и не совсем. Актёрская профессия предполагает ещё и зрелость. Как только ты перестаёшь быть ребёнком внутри, ты не можешь быть актёром. Я сейчас с шестилетней дочкой занимаюсь какими-то делами, поправляю её: «Попробуй сделать вот так». А у неё вдруг настроение резко портится, и я хохочу, потому что мы, актёры, такие же.

Но незрелость, инфантилизм тоже губительны для нашей профессии. Она предполагает и зрелость, и детство. Ты и в восемьдесят можешь играть, но будь добр, останься ребёнком, удивляйся, желай жить – это сразу чувствуется. Но, как говорит Константин Аркадьевич, «я ненавижу тёмных артистов». Он даже приходил к нам на экзамены по общеобразовательным предметам и смотрел, как мы отвечаем, представляете? Приходишь литературу сдавать, а там Райкин. И когда я с Некрасовым провалился, он тоже пришёл, но… на моём ответе вышел, точно почувствовал, что мне и так достаточно стыда. Он же маг и такие вещи просто чувствует.

Литературу у нас вела Инна Соломоновна Правдина, невероятная. «Закройте окна, я простужаюсь от открытой дверцы холодильника». Когда я первый раз сдавал ей экзамен, потратил целых две ночи, чтобы выучить краткие содержания. «У вас, наверное, в школе по литературе пятёрка была?» – спрашивает она. «Да нет», - говорю, а сам готовлюсь уже пятёрку получить. «Странно, вы рассуждаете, как отличник». И как начала меня вопросами заваливать. И поставила мне два: «Ничего, ничего, за лето всё прочитаете и придёте». И с этого момента я ей честно отвечал, что не дочитал. Она спрашивала меня по прочитанному и отправляла на пересдачу по не дочитанному. И я стал читать всё.

Эта райкинская школа до сих пор во мне работает. Вот сейчас я понимаю, как много времени упущено, и вгрызаюсь во всё, что делаю. Мне перед ним неудобно быть тёмным. Я так хочу быть на него похожим. Я сегодня только спектакль играю, а он уже репетировал, и со студентами поработал, и играет в сто раз сильнее. И приходит раньше всех.

У меня на первом курсе началась эта череда смертей: бабушка и вскоре дедушка, который просто не смог без неё. И мне было очень сложно. Но я погрузился с головой в учёбу, что меня сильно спасло. Первые два года я вспоминаю сейчас как какую-то единую вспышку из трудностей и горя. Только к третьему курсу немного прозрел.

Как-то я опоздал. «Гоша, в чём дело? – Проспал, простите. – Ладно, за честность прощаю». Второй раз опоздал: «Всё, выходи из аудитории». И я решил, что буду раньше него приходить – значит, за час. И то не всегда у меня получалось. Но с тех пор я не опаздываю никуда и никому, кроме жены, опоздания не прощаю.

Мне всегда казалось, что он меня любил. Я со всей непосредственностью лез ко всем со своим «Здравствуйте». Кто-то мне сказал однажды: «А ты льстец». Обидно было. Но Константин Аркадьевич отвёл меня в сторону: «Я знаю, что они не правы, а ты искренний» – и стало легче.

Ещё мне очень помогла Елена Ивановна – буквально по-матерински меня вытаскивала. Столько отрывков, сколько она сделала со мной, ни с кем другим не сделала.

– В спектакле «Эмигранты» вы играли работягу, а Антон Егоров интеллигента, хотя, казалось бы, по типажу должно быть наоборот.

– Борис Леонидович Дьяченко тоже удивился нашему распределению. Но у нас так сложилось.

Тут опять надо начать с наших гениальных преподавателей. Так сложилось, что я удостоился чести приходить к Инне Натановне Соловьёвой просто поговорить – сколько хотел. Я и приходил, любил поболтать. Как-то мы пришли с Антоном Егоровым и попросили совета – какой нам отрывок сделать. И она посоветовала «Эмигрантов». Мы репетировали, и однажды к нам зашёл Сергей Щедрин, наш старший товарищ с курса Козака и Брусникина. Предложил с нами поработать, да так и остался. Потом мы показали Райкину, ему понравилось, родился спектакль – один из самых важных в моей жизни, как и «Однорукий из Спокана». На «Эмигрантов» приходил дедушка Гриша и даже расстроился: «Ну у тебя и профессия! Сколько же ты плачешь!» Он же не знает, как это здорово – хорошо потратиться на спектакле. Или, как говорит Константин Аркадьевич, не надо бояться идти через страдание к свету. А дедушка просто испугался за своего «маленького» внука.

– Для вас вообще актуальна эта дилемма: свой – чужой? Или вы всё равно ищете точку соединения между людьми?

– Именно. Ищу эту точку. Искусство и театр должны объединять людей. В театре все должны стать свои. Оба эмигранта переступают через свои убеждения – ради главного в человеке, любви, родства. На человека нельзя наставить микроскоп своей правды, нельзя посадить в цифровое рабство – его нельзя просчитать. Никакой ИИ не сможет просчитать че-ло-ве-ка. И когда они это понимают, у них возникает настоящая любовь равных людей, хотя изначально казалось, что это просто разные животные. В любом спектакле всех людей волнует любовь и смерть. Будь ты хоть генерал, хоть сапожник. Так объединить может только театр и церковь.

– У вас много чтецких программ. Что это – желание заглушить актёрский голод или побыть самому себе режиссёром и партнёром?

– Во-первых, хочется развиваться. Во-вторых, нравится выстраивать режиссёрски свою роль. У Константина Аркадьевича очень благоприятные условия для творчества, тебя всегда проведут к твоей роли правильными путями. Но в этом всегда есть опасность, что без таких «костылей» ты сам не сможешь. Хотя, когда тебя ведут, ты по дороге сам можешь многому научиться. Константин Аркадьевич – потрясающий режиссёр. Есть режиссёры, которые выстраивают какую-то мизансцену, метафору, а он режиссёр, выстраивающий всё через актёра. А ведь это самое главное в театре – человек. Любимый райкинский театр очень простой. Там часто ничего нет. Вот «Плутни Скапена», например, что там есть? А ведь там каждая сцена филигранно построена до мелочей. Зритель не понимает этого, думает, что это мы «просто» так хорошо играем. И не знает, что у каждого артиста там нет ни одной не сделанной, не понятой, не усвоенной секунды, и там очень сложный рисунок. Поэтому у нас и работать сложно, нужна сильнейшая подготовка. Иначе просто не хватит сил – физических и эмоциональных. С такой школой мне интересно выстраивать свои чтецкие программы. И, конечно, уже посещают мысли, что я хочу что-то сам поставить.

А ещё мне просто страшно, что время идёт, а в актёрстве сразу видно, если ты хоть где-то упустил время. В других профессиях это так не видно, а мы как будто под увеличительным стеклом живём. Наша профессия очень мужская, хоть её и называют женской за вечное желание нравиться. А мужская она по сути, потому что очень жёсткая и беспощадная. Я даже сочувствую иногда хорошим актрисам – они должны быть просто железными: идёт – не идёт, а бери себя за горло и делай!

– Вы многодетный отец в жизни, и в театре, как оказалось, тоже. Сейчас пойдёте играть Карбона Жалу, отца солдатам, а есть ещё Маурицио, есть Аргант, да и Дикой тоже глава семьи. Не обидно, что вы довольно быстро промахнули период романтических героев и перешли на амплуа отцов?

– Не обидно. И герои, думаю, от меня не ушли. А если Константин Аркадьевич увидел, что надо во мне качать эту «мышцу», раскрывать эти качества – значит, это правильно. 

– В «Синем чудовище» вам достался Труффальдино – роль Райкина и Феруччо Солери. Как будто на эту маску теперь возлагается больше надежд. А что для вас значит Труффальдино?

– Это был спектакль-фейерверк. А Труффальдино – мало того, что негр, да ещё их Грузии! Я не думал об ответственности перед предшественниками – у меня в этом спектакле было столько задач, что я только успевал вертеться. Для меня любая роль – ответственность, даже самая маленькая. И любая питается твоим существом, не важно, драма это или комедия дель арте, корень всего – твоя правда.

– Как вы относитесь к вашей компании персонажей из «Человека из ресторана» – как к разным вариантам одного типажа или всё-таки как к разным героям?

– Разные, конечно. Как говорит мне Константин Аркадьевич, «ты тут мгновенничаешь». Такие роли играть тяжелее, чем одну, которая требует постоянного присутствия на сцене, как, например, мой Мервин из «Однорукого из Спокана». Чтобы выйти на сцену в маленькой роли, ты должен сразу серьёзно «набрать». А то там исполнитель главной роли, можно сказать, уже несколько вагонов разгрузил, а тут ты такой, переоделся. Такая же работа у меня была в «Game over» в постановке Елены Ивановны. Выходить надо уже в определённом градусе, успев его набрать, в нужном сценическом состоянии. Но я так люблю «Человек из ресторана», он дал мне невероятно много просто потому, что я всё время вижу, как играет Константин Аркадьевич, находясь рядом. Поэтому и переживаю, что не попал в спектакль «Накануне» Николая Рощина на любую, пусть даже самую маленькую роль, только чтобы быть рядом с Райкиным. Мне такие спектакли очень многое дают.

– Мы живём под лозунгом «Театр там, где мы». А что такое для вас предчувствие дома, Театра-дома, и в чём вы ощущаете его отсутствие? 

– Чисто технически мы не можем чаще встречаться. Из-за этого мы, возможно, не делаем какую-то дополнительную работу. Чем больше мы находимся вместе, тем больше от этого «выхлопа», что ли. Сейчас каждый спектакль – целая эпопея: оплатить аренду, привезти, отвезти. В своём театре мы можем создать свою атмосферу, повесить свои картины, включить свою музыку, и зритель с порога будет ощущать, что он пришёл в театр именно к нам.

А так-то да – главное, это люди и наш главный магнит – Райкин. Пока он есть, я вообще ничего не боюсь, потому что он никогда не успокоится, чтобы создавать театр, хоть во дворце, хоть на площади.

– А что такое атмосфера «Сатирикона», на ваш взгляд?

– Боюсь банальщины, но мне кажется, это сочетание радостной маски Арлекина, шутовского, площадного театра – и грустного глубокого взгляда, тяги к этой глубине. Каждый из нас – огромный проект Константина Райкина, в каждого было вложено огромное количество усилий. Поэтому мы и чувствуем друг друга на каком-то животном уровне. Мы – не чудо, мы продукт серьёзной, глубокой, долгой его работы.