26 августа родился Сергей Бубнов

Сегодняшний именинник Сергей Бубнов много раз брал вершину под названием «поступление в театральный» (и везде поступал, не боясь менять свою судьбу), а вот театру верен одному – «Сатирикону». Сегодня его можно увидеть в «Человеке из ресторана» в россыпи небольших, но колоритных ролей, в «Четырёх тиранах» в роли ревнивца Симона, в роли загадочного дзанни Якова из «Чайки», а через десять дней – в новой мощной роли Василия Достигаева из премьерного «Накануне». А ещё в маленькой студии «Action» на «Красном октябре», которую Сергей сочинил с нуля тринадцать лет назад, чтобы помогать людям стать самими собой, а самому ставить нетривиальные тексты – Кафку, Хэмингуэя, Фриша, Мрожека…

Поговорили с Сергеем о буржуйских рукавах, судьбоносных травмах, безуспешных попытках сбежать от театра, профессионалах и непрофессионалах, свободе и несвободе, структурированном хаосе, плеске моря в «Чайке», спасительной шевелюре и мечте о вечной новизне.

– Сергей, начнём с традиционного вопроса: когда и с какого события в вашей жизни начался театр? Родственники, связанные с искусством, спектакль-потрясение, детская театральная студия, ещё что-нибудь?

– Театром у меня в семье никто не занимался. Сначала он возник как компромисс: мама, будучи в декрете, устроилась работать вахтёром в Театр кукол напротив моего дома. И моё ранее детство прошло за его кулисами. Потом она вышла на основную работу, а дружба осталась. Моим самым любимым местом в детстве были закрома театра, где обитали куклы-актёры. Я нырял туда с головой и мог часами разыгрывать всякие сценки. Разумеется, и все спектакли театра знал наизусть. Некоторые были интерактивные, и я всякий раз пролезал в зал, чтобы снова в них поучаствовать. Знал, куда спрячется гусь, и откуда вылезет лиса. В какой-то момент актёры стали на меня шипеть: «Серёжа, уйди!» – я портил праздник другим детям.

Но с походом в школу к театру остыл и класса до десятого о нём не думал. Около нас было две школы: 28-я, неблагополучная, и 8-я, благополучная, мне надо было попасть в неё. Мама отвела меня к самой желанной всеми учительницы (до сих пор помню её имя – Нина Леонидовна) и велела читать стихи. А я их читал и рассказывал. Я прочитал «Стих о рыжей дворняге» Эдуарда Асадова. Нина Леонидовна заплакала и взяла меня. Потом она три года со мной проплакала, но уже по другому поводу – я был малоуправляемый. Рос я на улице, домашних заданий не признавал. Испытывал склонность к точным наукам, темы схватывал довольно легко и, поняв одну тему, мог по инерции разобраться и в следующей теме. И в десятом классе пошёл в математический лицей при Агроинженерном университете им. Вавилова. И встретил там, пожалуй, главного своего школьного учителя с большой буквы – преподавателя по литературе. Которую благодаря ему полюбил, а через неё вспомнил и о театре. Понял, что хочу этим заниматься.

– А какая у вас была любимая кукла в кукольном театре?

– Я вспоминаю не куклу, а своё впечатление. Был там спектакль «Гаврош», где знакомый актёр дядя Толя играл буржуя. У его костюма было несколько рукавов – такой кукла-костюм, где при движении руки приходили в движение все рукава. Это превращение вгоняло меня в ступор – мне действительно было страшно.

А ещё я очень любил детские дворовые игры. И всегда травмировался. Наверное с первого по девятый класс каждый май я проводил в больнице с какой-нибудь травмой: руки, ключицы, сотрясение мозга. То ли праздники майские на меня так влияли, то ли сама смена времён года, внезапное тепло, потерянное внимание, когда хочется куда-то бежать и не очень думать о последствиях.

– Говорят, и у травм есть своя польза для тела. А вот обложиться подушками и никогда не травмироваться вредно.

– Страшно говорить, но это так. Я люблю свои травмы! Благодаря им я являюсь тем, кто я есть. Любые травмы – и физические, и ментальные. Травма, конечно, не является залогом творчества, но она важна.

– Не буду касаться ментальных, но какая физическая травма на вас повлияла?

– В конце школы я занимался агрессивным катанием на роликах – с сальто, разворотами, скоростью. Мы целыми днями гоняли по набережной. И незадолго до поступления я получил травму колена, оно раздулось до размеров головы примерно за две недели до поступления в Саратовскую консерваторию. Я пришёл, сильно хромая и ловя на себе сочувственные взгляды: надо же, калека, а туда же припёрся. Пришлось всем объяснять, что скоро я буду здоров. Тогда набирал курс Кузнецов – с уклоном в воспитание синтетического актёра (я часто потом слышал этот запрос). Я переходил с тура на тур, но в какой-то момент пришлось и танцевать, а я не могу. Декан, он же педагог по танцам, отправил меня на дополнительный набор осенью, и всё лето я старательно лечил колено. Я прихожу на дополнительный набор, танцую «яблочко» и даже попадаю, и тут какой-то педагог выкрикивает: «Вприсядку давай». Я начинаю вприсядку, и у меня опять вылетает колено. Я поднимаюсь, пытаюсь снова, опять падаю, слёзы текут от боли… В итоге я ходил к ним год вольнослушателем, а на следующий год поступил к Шабурову на отделение кукольного театра – опять к нему вернулся. И ушёл со второго курса, потому что не представлял себя в кукольном театре, да и в Саратове оставаться не хотел. Мы с приятелем уехали покорять в Москву, и я опять поступил (кроме того случая с коленом я всегда поступал), но опять не туда, куда хотел, а хотел же я всегда в Школу-студию МХАТ. Но попал в ГИТИС на факультет эстрады к Михаилу Мокееву, который тоже хотел синтетических актёров. Михаил Дмитриевич был потрясающий педагог – один из лучших педагогов и людей в моей жизни. Но на втором курсе он стал снимать сериалы, редко появлялся в ГИТИСе, и, хотя у нас были потрясающие педагоги, меня опять накрыла депрессия – мне нужен был Михаил Дмитриевич. Была и ещё одна причина: летом я поработал у него помощником ассистента по актёрам на «Адъютантах любви» и насмотрелся на коллег, с дипломами или старшекурсников, которые ходят по этим кастингам и доказывают свою нужность. Я понял, что не хочу стоять с протянутой за ролью рукой, и со всем юношеским максимализмом решил поменять профессию. Хотя перед уходом успел ещё пережить одно счастливое событие. Мы, второкурсники, были заняты в спектакле выпускников «Зойкина квартира», который пригласили на фестиваль во Францию. Мы играли там спектакль и участвовали в разных тренингах и мастер-классах вместе с французскими студентами: мы не говорили по-французски, они по-русски, но как-то все договаривались на птичьем языке, постоянно что-то сочиняли. Михаил Дмитриевич тоже там был и как бы между делом у меня спросил: «Говорят, ты пропадаешь? – Я, наверное, уйду. – Понятно…» И я ушёл. Хотя режиссёрский факультет в ГИТИСе, третий этаж, до сих пор вызывает у меня уважение и интерес. Там всё – про честный поиск в педагогике и режиссуре. Недавно я посмотрел фильм «Дружеские связи» – и на меня пахнуло той атмосферой, когда вы идёте после занятия до метро и продолжаете придумывать. Атмосфера непрекращающегося творчества.

Я уехал в Швейцарию, куда перебралась моя семья, чтобы стать банкиром или кем угодно, но не актёром. А в Женеве, уча язык и варясь в русском комьюнити, поймал себя на том, что всё равно занимаюсь театром (мне предложили создать какой-нибудь любительский театр с русскоговорящими людьми). Я понял, что театр из меня не выйдет никогда, и я из него не выйду. И лучше вернуться, нормально доучиться и заниматься театром в России.

– Надо же, какой зигзаг из-за того, что мастер стал снимать сериалы.

– В итоге я доволен, что в моём обучении, которое продлилось без малого десять лет, я столкнулся с разными видами театра и органично завершил его в Институте им. Щукина, где кафедральная система обучения. Обычно, когда ученик приходит к мастеру, он становится приверженцем этого направления, перенимает видение мастера. А в «Щуке» идеальная система преподавания, когда студент работает с разными мастерами. Другое дело, что в этом монастыре не надо закрываться – напротив, распахнуть все форточки. Но тут уж Вахтангов не виноват, есть и другие ответственные.

– Вы вернулись из Швейцарии и снова стали везде поступать?

– Моя однокурсница сказала мне, что набирает Табаков, и я помчался в Москву. В первый же день я узнал, что не набирает. Дня два мы встречались с однокурсниками, а отгуляв и с трудом продрав глаза, я пошёл читать в «Щуку». Прихожу, попадаю в последнюю десятку: «Всем спасибо, Бубнов, зайдите. А что у вас ещё есть». Я читал часа полтора, семь потов с меня сошло. Преподавательница выбрала сонет Шекспира: «Как тот актёр, который, оробев, Теряет нить давно знакомой роли…» и велела начинать с него. Но я уже был учёный и понимал, что поступать надо с басней: тут тебе и игровая природа, и юмор, и умение переключаться. Басня всегда работает. Я переходил с тура на тур со «Львом и ярлыком» Михалкова и всем было достаточно. Та преподавательница ловила меня в коридоре: «Сергей, ну что же вы! Я всем сказала, что у вас ТАКОЙ Шекспир. Уж вы давайте на следующем туре начните с него. – Да-да, простите, я переневрничал». Но опять начинал с басни. На третьем туре, видя, как она шепчет мне «Шекспира!», я честно предложил комиссии на выбор басню или Шекспира. «Басню давайте». Я прочитал, получил своё «Спасибо, достаточно», вышел во двор. До вечера, когда должны были вывесить списки прошедших на конкурс, было ещё далеко. Тут вылетает моя преподавательница: «Бубнов!!! Если вы и на конкурсе начнёте не с Шекспира, я попрошу, чтобы вас не брали! – А, так я на конкурсе? – Это ещё не точно!» Но и на конкурс мне не довелось прочитать Шекспира. Сижу я в своей десятке. Один за другим встают парни и читают «Облако в штанах» Маяковского, мою любимую поэму. И все читают плохо – ну, то есть, мне так кажется, потому что это ведь я её люблю. Сижу, пытаюсь настроиться на Шекспира. Но когда доходит очередь до меня, я встаю и читаю «Облако в штанах». Слышу «Спасибо», предлагаю и Шекспира, и басню – ничего не нужно.

Кстати, в том же 2006 году у Константина Аркадьевича был дополнительный набор в Школе-студии МХАТ. Он меня не взял. Я дождался его во дворе, спросил, что не так. «Ты талантливый, поступай. Но ты не мой актёр», – сказал Константин Аркадьевич. Через 4 года он был председателем экзаменационной комиссии у нас и пригласил к себе только меня одного. Мы, абитуриенты, очень серьёзно относимся к словам мастеров во время поступления, они могут нас развернуть в противоположном направлении. А главное, не слова, а действия. Поэтому я и назвал свою студию – Action.

– Почему вы не захотели пойти преподавать в какую-нибудь из своих alma mater, а решили создать свою театральную студию с нуля?

– У меня появилось несколько углов зрения на профессию и вообще на театр. Накопился большой объём практических знаний. Как-то в 13-м году ко мне пришёл человек и предложил провести тренинг для непрофессионалов. Я согласился, и на меня произвело очень сильное впечатление, как люди не склонные, даже не желающие овладеть актёрской профессией, раскрываются и становятся более раскованными и обаятельными, проходя через тренинги и набор упражнений. Любому человек они дают возможность проявиться по-другому, вспомнить лёгкость игры. И я прямо почувствовал, что и для меня это важен такой отклик. Я хотел бы, чтобы наше общество было более открытым и свободным, и понял, что по теории малых дел я могу найти себе применение, помогая стать свободнее, здоровее. Прививать людям желание и страсть к свободе через игру, желание что-то менять, исследовать. Свобода и должна быть страстной. Да и мне важно не потерять её, не стать циничным.

– Тем не менее, вы ставите здесь Кафку, Хэмингуэя, Мрожека и прочие нетривиальные тексты – значит, вам важно всё-таки создавать театр?

– Человеку важно идти к какой-то цели, результату. Если в базовом курсе такой результат – выступление, импровизация и так далее, то бывают и запросы – хотим попробовать себя в конкретной роли. Человек может вообще быть не расположен к театру. Но между тридцатью и сорока каждый человек начинает искать в себе творца, и театр может ему в этом помочь.

Одна из моих побед здесь – «Эмигранты» Мрожека. Я совершенно по-другому их сейчас увидел – это не история про свободное общество и попавших в него несвободных людей, которые пытаются убить в себе раба. В нашей реальности «Эмигранты» зазвучали совершенно по-другому. АА не несвободен, он разочарован, понимая, что свободы нет нигде. Ему некуда сбежать из тоталитарного общества, из одной несвободы он попадёт в другую, а надежды на свободную жизнь я больше в себе не обнаружил.

– «Простенький» вопрос: а чем профессионал отличается от непрофессионала? Среди преподавателей вашей студии есть и кибернетик, и политолог.

– У меня были курсы, где люди, для которых театр точно не является источником заработка, на время выпуска спектакля (один-два месяца) считали его главным событием своей жизни. А были и такие, которые днём «у станка», так что извините. Профессионализм – пожалуй, это вопрос убедительности. Одна моя однокурсница, сегодня – очень медийная актриса, в своё время ушла из вуза. И отсутствие диплома никак не сказалось на её профессии. А наш кибернетик Семён однажды поучаствовал в лаборатории, на которую пришёл профессиональный режиссёр. Я предупредил его, что среди нас есть непрофессионал. И он перебрал всех, но Семёна так и не раскрыл. У Семёна потрясающая природа и умение бросать себя в разные обстоятельства.

– Традиционный вопрос про режиссёров в вашей жизни (а это Родион Овчинников, Павел Любимцев, Михаил Мокеев, Константин Аркадьевич, Егор Перегудов, Виктор Рыжаков, Евгений Марчелли, Владимир Хотиненко, Юрий Бутусов, а теперь ещё и Николай Рощин) и их влияние на ваш профессиональный путь.

– Я не смогу найти точные слова, чтобы передать это влияние, но каждый из них точно на меня повлиял. Для меня самый важный режиссёр в жизни – Юрий Бутусов. Его безупречная репутация в творчестве. Не то что я его обожествляю, но во многом он для меня икона, любовь и олицетворение того театра, которым я хотел бы заниматься. Он впечатляет своим хаосом и умением находить в нём структуру. Точнее, умением оформлять хаос. В его спектаклях не выделишь то, что критики называют «режиссёрской концепцией». Это именно творческий хаос, обретающий какие-то формы, выстроенный изнутри.

Если говорить о педагогах, я бы вспомнил Василия Семёновича Ланового, преподававшего художественного слово. Наши индивидуальные занятия начались с того, что он велел мне прочитать монолог Каренина, который мы и будем делать. «Нет, Василий Семёнович, не будем», – заявил я. «Вы что же, из тех, кто не любит Толстого?! – Очень люблю, но с вами его делать не хочу. Потому что вы его уже делали. – Так что же вы предлагаете? – Вместе поискать». И мы нашли в итоге «Музыку» Набокова. И я до сих пор помню процесс разбора, музыкальность слова, атмосферу – это была очень важная для меня работа. Я занимал с ним места на любых конкурсов. И между мной и этим материалом произошла какая-то невероятная химия. Однажды он слушал меня во время подготовки к какому-то конкурсу и говорит: «Ты хоть понимаешь, что и через годы ты будешь читать это произведение. И для тебя оно будет самым важным в жизни». Так и получилось.

– В «Чайке» у вас роль человека, который как будто одновременно находится внутри и снаружи, этакий наблюдатель…

– Так и было. Когда Юрий Николаевич репетировал «Чайку», а Антон Кузнецов был занят в двух ролях, он не был уверен, что так и останется. Говорю же – живой хаос, растущий из этюдов и своей внутренней логики, и никакой концепции. Ему нужен был кто-то, находящийся в процессе и готовый войти в одну из ролей, потому что ввести кого-то в последний момент будет невозможно. И он попросил меня походить на репетиции, посмотреть. Я ходил, смотрел, участвовал в общих сценах. В какой-то момент он сказал: «Сергей, спасибо, у Антона всё получается». А я был счастлив, что просто смог побыть внутри этого процесса, увидеть, как он творит. А через три дня он мне позвонил – мол, не мог бы ты прийти на репетицию, что-то мне тебя не хватает в общих сценах, хоть я и не знаю, что тебе предложить. Так в спектакль вернулся Яков, которого сначала убрали. Яков – Человек театра, тот, кто находится внутри и вовне, смотрит в театр немного через окно и восхищается им, чувствует запах театра, ода которому – «Чайка».

Присутствие Юрия Николаевича чувствуется не только потому, что он есть на видео, оно ощущается во всём – и парадоксальным образом подчёркивает его отсутствие. Движение спектакля и создаёт ощущение его присутствия. Когда у нас идёт так называемая «линия» (актёры в ритме зовут «Костя, Костя» и фоном звучат звуки моря, крики чаек, невозможно не думать про ассоциации с финалом Юрия Николаевича).

Когда «Чайка» появилась, её первые несколько месяцев покидали просто табунами, пока мы не нашли своего зрителя. Он опередил своё время и опередил театр и по-своему заставил театр развиваться в своём русле.

– А он знал, что так будет? Бывает же, что у художника возникает ощущение художественной правоты, даже если никто не принимает его создание.

– Конечно, нет. Юрий Николаевич совсем не из тех, кто просчитывает такие вещи. Бутусов – это вообще не про правоту. Он про поиск, сомнения, и это очень искренний процесс. А про результат, мне кажется, он особо не думал.

– У вас сейчас получается очень значительная роль – купец Достигаев. Вроде бы и текста немного, и действия. А создаётся ощущение, что тебя несёт на какой-то айсберг, большую часть которого мы не видим (странные отношения детей, новая жена, тёмное прошлое). Расскажите, пожалуйста, про работу над ним.

– Один из моих педагогов говорил, что репетиция – место, где ты изначально не боишься признаться всем и себе, что ничего не умеешь и начинаешь с нуля. И страшно, что может ничего не получится. В какой-то момент я оттолкнулся от внешнего образа. Вдруг почувствовал, что мне с моей фактурой чего-то не хватает. Мне это практически приснилось. Иногда ты смотришь на человека и видишь в первую очередь его шевелюру, ощущение от него зависит от того, как уложены его волосы. И понял, что мне нужен ощутимый парик, жест рукой по волосам. И толщинка нужна. Даже если бы в тексте не говорилось, что на нём ничего не застёгивается, она нужна мне для ощущения героя, его лопающейся натуры. Наш спектакль недаром называется «Накануне» – все пытаются в последний момент залезть в некий поезд перемен, не зная ещё, что он идёт в тупик.

– Помогла ли вам следующая пьеса, «Достигаев и другие»?

– Разве что для понимания перспективы. Но в принципе, нет. Всё то же самое я мог бы нафантазировать просто отталкиваясь от того, что написано у Горького в «Егоре Булычове». А дальше все развивается достаточно органично.

– Создаётся ощущение, что ваша сценическая семья Достигаевых как-то сплотилась за время репетиций.

– Специально мы ничего не делали. Просто Николай Александрович потрясающе заваривает какую-то правильную кашу, очень точно работает с мизансценами, и создаётся правильное самоощущение, которое и зритель видит. Для меня возникает какое-то отдельное удовольствие смотреть, как точно он проверяет расположение предметов на сцене. Старается убрать всё случайное. И всё работает точно, как механизм. Его театр «Арто», который был на Чистых прудах, сыграл важную роль в моей жизни. Когда мы заканчивали второй или первый курс, нас позвали на курс Фокина и Пантелеевой, где Рощин был педагогом. На этом курсе учился Олег Герасимов, однокурсник Николая Александровича и актёр «Арто». И занимался с нами тренингами в Центре им. Мейерхольда целое лето, чтобы сыграть в его дипломной работе по «Макбету». Всё лето мы занимались творчеством, и это было самое продуктивное наше отдельное существование. Мне тогда это было очень важно. И многие тренинги Олега используются и сейчас. От актёров театра «Арто» оставалось ощущение, что они всегда находятся в тренаже и вообще они какие-то сверхлюди. Как будто бы методом работы, образом жизни они напоминали лабораторию Гротовского. По крайней мере, когда я читаю про его актёров, которые как будто светились, сразу вспоминаю актёров «Арто». И ещё – актёров «ОКОЛО» Юрия Погребничко. Там тоже есть тихое свечение, чарующий, сказочный театр, который я обожаю.

– Традиционный вопрос на день рождения о роли мечты. Что и с кем вы хотели бы сделать?

– Меня скорее волнует путь мечты. Мне очень хочется, чтобы мой путь был интересным (и пока я благодарен за это судьбе). У меня был недавно спор с коллегой о такой роли – мол, за какую роль ты готов убить? А я ему – нельзя мечтать о роли. Ты её получишь, самую раззаглавную, а она у тебя не получится или спектакль окажется плохой. А вот новые впечатления, открытия, видение театра мне очень нужны.