29 января родился наш Артём Осипов
Реактивный, яркий, глубокий, весёлый, пластичный, неистовый. Выпускник знаменитого первого курса Константина Райкина в Школе-студии МХАТ, который сегодня составляет костяк нашей труппы, он буквально вскочил в последний вагон, приехав сразу на конкурс – и поступил. А уже на втором курсе Артём вышел на сцену «Сатирикона» в маленькой роли 2-го солдата в «Макбетте» Юрия Бутусова. А сегодня в «сатириконовской» коллекции Артёма роли уже в семнадцати спектаклях. А ещё Артём много снимается в кино, преподаёт киноискусство в Высшей школе сценических искусств по собственному авторскому курсу по киноискусство, которое стремительно меняется, и растит троих сыновей.
– Ваш родной Новокуйбышевск известен в первую очередь театром «Грань» Дениса Бакурадзе, а с чего начался театр для вас?
– Когда я был ребенком, «Грань» только появилась. Но у меня театр начался со студии «Время тайн». Я там оказался по случаю, и вскоре мне там стало дико интересно, плюс он еще и недалеко от дома находился, так что и логистика была за меня. Я там играл, мы чему-то учились, хотя я относился к этим занятиям, как к развлечению, чем они, по сути, и были. Но разные тренинги все-таки мы получали. А тем временем мой младший брат, который тоже там со мной какое-то время протусовался, серьёзно увлекся балетом. Потом он действительно стал артистом балета, затем постановщиком в Театра балета Бориса Эйфмана. А тогда мы переехали в Саратов (в котором-то я и родился, Новокуйбышевск был потом), потому что брат в девять лет поступил в Саратовское хореографическое училище, а оставлять ребенка одного в интернате родители побоялись. К тому же моя старшая сестра поступила на филологический факультет в Саратовский университет. И только я, средний, да еще только вступивший в трудный подростковый возраст, прикипел к «Времени тайн», и потому страшно не хотел переезжать. Меня даже на какое-то время оставили с дядей, но потом всё-таки забрали. Конечно, поначалу я воспринимал это довольно конфликтно, отстаивал свою независимость, не видел очевидные плюсы.
Поскольку в школу я пошел в шесть лет, в шестнадцать уже мог поступать и поступил в Саратовскую государственную консерваторию имени Собинова на театральный факультет, которым стало бывшее Слоновское училище. До сих пор очень люблю консерватории. Мне нравится зайти во внутренний дворик, услышать, как со всех сторон разыгрываются разные инструменты, точно продышаться другим воздухом. Точно в детство забрасывает.
– Саратовская консерватория – известная кузница театральных кадров. Почему вас в Москву потянуло?
– Я отучился два года. И как-то мы с моим другом Димой Куличковым, прекрасным артистом (он на тот момент уже выпустился, окончив курс Александра Григорьевича Галко) сидели на факультете и думали, что надо же что-то менять в своей жизни, куда-то дальше двигаться. И прекрасный драматический театр в Саратове – это же не предел мечтаний (рассуждали мы). А на следующий день как-то спонтанно рванули в Москву – это было сиюсекундное и, может быть, не вполне трезвое решение. Никакую учёбу я, конечно, не бросил. Но в Москве оказался – в первый раз. Поехали в общежитие Школы-студии, к Диминым друзьям. А они нам и говорят, мол, а куда вы приехали, всё уже закончилось, завтра конкурс. Но мы помчались в Школу-студию, я прорвался через толпу народа, дождался, когда дверь приоткрыл импозантный мужчина (оказалось, Сергей Иванович Земцов, декан актёрского факультета). Объяснил ему, помогая себе локтями, что вот я, мол, Артём, приехал к вам, мне надо. И вдруг по какой-то необъяснимой причине он говорит мне: «Пойдём». На следующий день был конкурс, а ещё через день я звонил родителям и объяснял им, что теперь живу в Москве.
– Непостижимо. А как же весь этот марафон из туров?
– У меня есть ощущение, возможно, я не прав (мы никогда на эту тему не разговаривали), но Константин Аркадьевич, как мастер курса, уже тогда прикидывал расклад дипломных спектаклей. Я так себе это объясняю. Ну и темперамент с талантом никто не отменял (смеётся).
– Вроде как и вы к этому театру внутренне пристреливались, и на вас произвели огромное впечатление гастроли «Сатирикона» в Саратове…
– Да, они привозили прекрасного «Гамлета», он меня поразил. Это, конечно, не было напрямую связано с моим поступлением к Константину Аркадьевичу, но, видимо, было звеньями одной цепи, не мной сконструированной. Поступив к нему, я моментально успокоился. К тому же, я и так везде опоздал поступать.
– Обычно он всё-таки не любит таких перебежчиков, у которых где-то на курсе остаются не сыгранные дипломные спектакли, рушатся планы педагогов…
– Я его прекрасно понимаю. Но я никого не подвёл. Всё, что надо, я доиграл. Дипломных спектаклей у нас ещё не было. Другое дело, что мой мастер Римма Ивановна Белякова, конечно, какую-то обиду на меня затаила. Но в своё оправдание могу сказать, что она тут же взяла на моё место прекрасного Антона Батырёва. Он и красивее, и выше, и лучше меня (смеётся). Конечно, я потом съездил, поговорил с ней. Она меня, в общем, прекрасно поняла, хотя осадочек остался. К сожалению, она недавно умерла. А была и замечательным педагогом, и прекрасной актрисой, и очень сердечным человеком.
– Совсем недавно ушёл другой ваш педагог, Игорь Яковлевич Золотовицкий. Что вам больше всего запомнилось от общения с ним?
– Могу только повторить милиарды восторгов и горьких слов, которые сегодня говорят о нём близкие люди, ученики. Запомнилась его невероятная витальность, жизнелюбие. То, что его сыновья, рассказавшие о его последних словах, очень точно назвали «мечом лёгкости». Он был абсолютным рыцарем этого меча. Он своим примером давал понять, что такие простые, если не сказать банальные вещи, как добро, свет, любовь, в конце концов, важнее всего. Помню, репетировали мы с ним какой-то отрывок, который у меня категорически не получался. И вдруг он говорит какую-то ерунду. Слушай, говорит, а давай у твоего персонажа будут руки вонять. Казалось бы, Школа-студия МХАТ, всё серьёзно, Островский, психологический театр. Но мы на этих вонючих руках как-то быстро куда-то выбрались, нашли, вырастили, построили. Он не давал забывать, что мы всё равно во что-то играем. Игра даёт возможность как-то адекватно сосуществовать актёрству и реальности, которая мало применима к актёрству… Оглянуться не успели, а такие люди уходят и уходят. Идём мы тут с Трибунцевым с кладбища опять, такие… медленные. Что-то, говорю, Тим, зачастили мы сюда. У меня уже дети спрашивают про смерть, и мне надо что-то им объяснять, что это, мол, естественная часть жизни. Но примириться с ней всё равно не получается.
– Есть ли какой-то рецепт, как находить подобные «вонючие руки» в каждой роли?
– В игре. В нас, безусловно, живёт сопротивление такому настрою – мол, мы занимаемся серьёзными вещами на нашей «кафедре». Безусловно, занимаемся и отвечаем на важные вопросы, иначе актёрство не имеет смысла. Но одновременно нельзя забывать про игру, про меч лёгкости. Не должно это дело быть однозначно ровным. Обсуждали мы как-то с коллегой спектакль, думали, почему он не такой, как хотелось бы. «Да юмора там мало», - говорит коллега, и он абсолютно прав. Вроде спектакль хороший, а без юмора всё равно не то. У нас в жизни слишком много тяжести. Когда погиб Юра, и в моём информационном поле на много дней его гибель стала главным событием, я вдруг поймал себя на мысли, что не могу больше растворяться в этом горе. Как сказал один из афонских монахов, противопоставить горю можно только радость. И я, как бы странно это не звучало, стал искать радость – и нашёл её в благодарности за то, что он был в нашей, в моей жизни. В благодарности нашёл спасение.
А ещё надо себя определённым образом скорректировать. Успевать благодарить при жизни, успевать отдавать добро. Это я тоже понял после гибели одного важного для меня человека, которому не решился сказать при случайной встрече, как я ему благодарен. И в следующий раз в аналогичной ситуации я уже не тормозил, понимал, что таких встреч может и не быть больше.
– Вы сегодня играете пожилого Фауста в спектакле «Как Фауст ослеп»…
– Для меня эта история на сегодняшний день немного… непокорённая вершина. Остаётся ощущение, что я не дорос до этой роли. «Фауст» - очень важная для меня история, и непростая. Ну, во-первых, наличие таких двух разных составов – у меня такое буквально первый раз. Составы-то у меня бывают, хочется иметь немножко свободы, чтобы зарабатывать. Но тут мы с Володей Большовым очень разные. А у Серёжи есть своя придуманная история и усреднённый рисунок, который мы всё равно, как ни крути, растаскиваем каждый в свою сторону, ведь каждому органично что-то своё. Хотя мы многое сочиняли все вместе, не только свои роли. В общем, сложная штука наш «Фауст», каждый раз не знаешь, как он пойдёт. Но что поделать, актёр – это исполнитель чужой воли. Хорошо, когда удаётся стать сотворцом, сохудожником. Хорошо, если вы с режиссёром срослись и играете в одну игру. Бывает и по-другому – вы настороженно относитесь друг к другу, не до конца понимаете или доверяете, но очень оба стараетесь. Это довольно сложный процесс, который человек посторонний вообще не поймёт и не увидит. В общем, непростая история, но страшно любопытная.
– Вы с любым режиссёром готовы работать?
– Есть несколько людей, с которыми я не хотел бы работать. Но в принципе если режиссёр предлагает мне что-то даже не понятное, я считаю, что попробовать всегда стоит. А вдруг срастётся? А вдруг внутри какой-то придумки или рисунка ты сможешь нащупать, почувствовать какой-то смысл, который сразу не уловил со своей колокольни. А ещё можно попробовать внутри чужой истории попробовать рассказать какую-то свою, одушевить материал, текст, рисунок своим содержанием. Если вернуться к «Фаусту», то это особенно важно, там никого не заразишь, если сам не поверишь, а будешь просто отстранённо воспроизводить рисунок. Даже в самом абсурдном, гротесковом рисунке надо найти свою фишку, свою энергию.
– Вы узнали Константина Аркадьевича с разных сторон. Сначала как педагога, потом как режиссёра и партнёра. Насколько он отличается в разных ипостасях? Бывает ли, что Райкин-партнёр напоминает (или опрокидывает) образ Райкина-режиссёра или педагога?
– Я, может быть, наглую вещь скажу, но мне кажется, что последнее время он стал больше импровизировать – и это очень здорово. Как будто он удаляет в себе «файл» педагога на время спектакля, а остаётся замечательным, прекрасным и по-хорошему не уверенным актёром. Всё время разным за те три часа, пока мы вместе на сцене. Я могу видеть какие-то нюансы, сложности или радости, с которыми он приходит на спектакль, сегодняшнее настроение. Особенно в репетиционный период они заметны, пока спектакль ещё не встал на накатанные рельсы.
– А когда встал и покатился – становится легче? Не так интересно? Находятся другие задачи?
– Чем мне нравится «Сатирикон», так это тем, что мы всегда стараемся чувствовать жизнь спектакля. Даже если он дряхлеет и становится заезженным, мы продолжаем привносить в него жизнь. Не путём пошлых импровизаций, реприз и шуточек. А именно работой. «Лондон-шоу» мы, например, играли одиннадцать лет – подумать только! Когда мы сидим в ряд в начале спектакля «Р» я не устаю поражаться, как работают Марьяха, Трибуна, Алёна, Константин Аркадьевич. Мне же никто не запретит в паузах подумать: «Господи, какие потрясающие артисты!»
– Юрий Бутусов брал вас практически в каждый свой спектакль. У вас даже сложилась своеобразная карьера в его «сатириконовских» спектаклях – от второго солдата в «Макбетте» до Дорна и Осипа. Как складывались ваши отношения?
- Мне это очень лестно. Я искренне не понимаю, почему он почти всегда меня звал. Моё самоедство заставляло меня думать, что таких ярких победных актёрских открытий, какие случались у других актёров, у меня таких не было. И действительно есть актёры, которые сыграли у него один раз, а потом однозначно отказывались. А есть и те, кто хочет опять в эту речку войти, несмотря на тот мрак, ужас и боль, которую испытываешь, работая с Юрой.
– Видимо, речка горная…
– Не то слово! Да ещё в тридцатиградусную жару. Я всех понимаю, потому что так Юра работал. Иду как-то не репетицию, стоит у дверей народный артист, курит, почти плачет, голос срывается, ночь не спал. Я его никогда таким не видел. А на самом деле он единственный правильно настроился на репетицию с Юрой. Именно в таком рабочем состоянии и надо находиться. Юра одному ему ведомыми методами, неумышленно (а может, умышленно) выводил актёров в такое вибрирующее состояние, из которого в итоге и возникало то ценное, живое, настоящее, за что мы все его любили. Возникало – и каким-то непостижимым образом закреплялось! И так страшно думать, что этого больше не будет… Но будет что-то другое. Я ведь только сейчас, в 43 годика, чувствую, что начинаю что-то понимать в профессии. Или перечитываю Чехова или Островского и поражаюсь, как же я раньше этого не видел, не понимал! Где были мои глаза двадцать лет назад?
– Когда вы репетировали «Р», в спектакль вошло много личных, исповедальных историй. Есть ли там ваша?
– Я довольно поздно туда вошёл. У Юры всегда так – начинает одно репетировать, артисты пробуются на разные роли, кастингуются. Кто-то не выдерживает. Потом раз – и другая история начинается. На одной из репетиций «Р» он вдруг достал прекрасного «Отца» Зеллера, и мы всю репетицию его читали. Я давно не испытывал такого восторга от текста пьесы и её монтажа. Я даже решил, что Константин Аркадьевич непременно ухватится за эту историю, не зря же Хопкинс потом выкупил этот материал – такую роль поискать надо. У них там, в Голливуде, звёзды очень мониторят роли для себя, это целая индустрия, а мы можем только взирать на них, как на богов Олимпа… Но суть в том, что Юра начинал репетировать одно, другое, третье, заваривалась какая-то безумная каша, а потом из неё вдруг начинал проступать спектакль. Моих личных историй там нет, даже каких-то моих, как мне кажется, самых выигрышных этюдов не осталось, да и ладно. Спектакль уникально видоизменяется с ходом времени, становится объёмнее от всего, что приходит извне. Я уже не говорю про то, что он почему-то всегда попадает на всякие скорбные даты, и тогда его воздействие на нас и на зрителей просто потрясает.
– В вашем послужном списке был такой особый спектакль «Оглянись во гневе» и важная для вас роль. Казалось бы, бывает такие пьесы-вспышки, которые ярко освещают своё время, но потом как будто и исчерпываются моментом. Почему вы решили вспомнить о ней?
– Да, роль была очень важная. Мы были молоды, нам надо было доказать свою состоятельность и себе, и внутри театра, заявить о себе чем-то нестыдным. И для Яши - одна из первых постановок. Мы чувствовали себя какими-то подпольщиками, которые что-то колдовали маленькой командой, и нам это нравилось. Да, пьеса громоздкая, тяжёлая, с массой архаичных тем. Но мы искали живые, острые взаимоотношения, конфликтные ситуации – близки и понятные нам, находящие отклик у зрителя. Мой персонаж был очень образованный, он сложно мыслил и интересно говорил, мне интересен был его объём. И это действительно был важный для меня и один из самых любимых спектаклей, настоящее актёрское счастье. По фактуре немножко такой, «современниковский», психологический, а я такое тоже люблю.
– Вы когда-то собирались в Академию госслужбы. Можете представить себя сегодня, если бы пошли туда?
– Я ходил на подготовительные курсы, что-то мне там даже было интересно – история, например. Потёрся там, помялся. Просто в какой-то момент стал думать, «как положено», - надо же профессию получать, надо же семью кормить. Во мне вдруг проснулось рациональное начало. Саратов – очень театральный город. Но при этом очень деловой, купеческий, рациональный, там много серьёзных дельцов. Но я вовремя одумался, понял, что мне не будет интересно.
Кем был бы? Возможно, дослужился бы до Москвы. В любом случае, стал бы этаким пляшущим Юсовым из «Доходного места». У меня есть такие знакомые – замечательные, добрые, чудесные ребята, которые в силу однажды принятого решения занимаются… чем занимаются. А творческое, игровое начало реализуют, как могут. Оно всё равно никуда не девается и требует выхода.
