3 февраля родилась Юлия Овчаренко

Путь в искусство иногда бывает не менее интересен, чем «жизнь в искусстве». Юлия Овчаренко приехала в Москву состоявшейся актрисой, на которой держался репертуар, и не побоялась начать все сначала. Наш разговор о том, каково это – быть самой опытной среди начинающих, самой молодой среди зрелых, постоянно прокладывать свой путь и не бояться крутых «закрытых» поворотов.

- Вы приехали из Омска профессиональной актрисой с дипломом вуза – поступать, то есть, начинать все сначала…

- Мне этот вопрос задавали десять лет назад, но отвечать на него так же, как десять лет назад, я не хочу. Хочу понять, что во мне поменялось.

- Ну да, с позиции человека, получившего то, что он хотел и устроил себе 10 лет назад.

- В тот момент мне не казалось, что я устраиваю себе какой-то тяжёлый, неподъёмный квест, хотя сейчас понимаю, что со стороны это выглядело довольно экстремально. Но так сложились обстоятельства – и профессиональные, и личные, что я решилась. К тому же я верю, что судьба посылает нам определённые знаки. Вот даже с технической точки зрения – я была так плотно занята в театре в Омске, что за несколько месяцев у меня случился лишь один выходной в апреле. И как раз в этот день было прослушивание у Константина Аркадьевича. Я даже никому не говорила, взяла билет туда и обратно и одним днём слетала в Москву: в 9 утра прилетела, в 16.00 улетела. Надо сказать, что у меня на тот момент, когда я вдруг оказалась в море кочующих из вуза в вуз абитуриентов, обивающих все пороги, поющих какие-то песни, вообще не было опыта поступления. У меня судьба сложилась иначе. Я с детства занималась в театре-студии Александра Гончарука, с тринадцати лет выходила на сцену вместе со взрослыми актерами в детских ролях (например, Герда). Мы строили свой театр вместе, потом в Омском университете наш руководитель набрал свой курс на факультете культуры и искусства, и стал мастером этого курса. Я даже не сдавала вступительные экзамены, потому что к выпускному классу была плотно занята в театре и плавно перешла со школьной скамьи на студенческую – из таких, как я, набрали целый экспериментальный курс. Эта была уникальная история: три или четыре года подряд наш мастер набирал такие спецкурсы, мы все как-то перемешивались и строили общий театр.

- И вам захотелось устроить себе такое приключение, испытать судьбу?

- Нет-нет, я ничего такого не планировала, ни о каком переезде не думала. У меня были роли, зарплата, личная жизнь – всё, что нужно. Но, как это часто бывает, успешным коллективам, возникшим, как яркая вспышка, трудно долго длить это состояние. И со временем по разным причинам театр начал рассыпаться, и мы все оказались перед выбором, как жить дальше. Я на тот момент уже год как имела диплом, и на мне действительно держался репертуар, без составов – словом, я была вполне рабочая лошадка. Я стала понимать, что театр, который мы строили, скоро не будет существовать. И как раз тогда мы с подругой услышали, что наш кумир Константин Райкин открывает свою Школу при «Сатириконе». Кумир с детства – потому что мы любили несколько раз в год приезжать в Москву и ходить по театрам и в том числе, конечно же, в «Сатирикон». Вот и в тринадцатом году мы приехали на каникулы после нашего дикого театрального декабря, сидим с ней в кафе в Камергерском и вдруг видим – идёт Константин Аркадьевич, разговаривает сам с собой, как будто роль повторяет. Оцепенев, проводили его взглядом, а вскоре после возвращения в Омск и узнали про его Школу. Это тоже был знак, и мне вдруг очень захотелось попробовать. Хотя я, как человек из очень простой семьи, о втором образовании даже и не думала, потому что оно всегда платное (но ВШСИ привлекла спонсоров, которые оплачивали учебу). Как не думала о том, что можно просто приехать в Москву, снять квартиру, начать ходить на пробы и показы. Из Омска Москва всегда казалась мне какой-то параллельной реальностью. Словом, все эти знаки запустили во мне какие-то процессы, которые нельзя объяснить рационально.

Итак, в свой единственный выходной я купила билет, потому что к ночи должна была вернуться, взяла с собой только платье и туфли, прилетела в Москву, переоделась и поехала в Марьину Рощу. Театр ещё не закрыли, и вокруг Малой сцены бродили абитуриенты, все моложе меня, и повторяли программы, подглядывая в гаджеты. И я в свои 22 года, с целым репертуаром за плечами и с тетрадочкой, куда все тексты были переписаны от руки. И я почувствовала странный конфликт, который сопровождал меня еще сколько-то лет: я старше, я опытнее, но в то же время я не москвичка и потому как будто отстала.

 Заходит наша десятка, и Константин Аркадьевич предлагает начать с меня. Я ничего не помню от стресса, у меня звенит в ушах уже от того, что я его вижу. Выхожу, представляюсь. «Как двадцать два года?!» Он начинает меня расспрашивать, понимает, из какого я театра – не я первая приезжаю к нему поступать. Я начинаю читать – Ахматову, басню, песню – буквально по две строчки. Он меня все время останавливает, потом просит посидеть, подождать. Жду томительные два часа, после которых из нашей десятки оставляют троих. Константин Аркадьевич просит меня… еще подождать, пока он не скажет напутственные слова другим. И когда мы, наконец, остаемся одни, он допрашивает меня – почему я не приехала раньше, год назад или даже шесть лет назад, почему не показываюсь сразу в театр? Я бормочу, что не знаю, думала – это мой единственный шанс. Он говорит, чтобы я приезжала сразу на третий тур, а вообще он подумает, не взять ли меня сразу в театр. Помню, я выбежала из театра, шёл дождь, а я рыдала от счастья. И даже не думала о продолжении – на тот момент мне было этого достаточно. Мне казалось, что я уже выиграла свою Олимпиаду, настолько сильно было моё неверие в себя после привычных комментариев: Москва тебя сожрёт, лучше быть звездой в Омске, чем на побегушках в Москве, таких, как ты, там много.

Словом, прилетела я обратно и… даже перестала думать о том, что будет дальше. Думала, что буду делать какие-то моноспектакли, решать, как жить дальше. И когда недели через две Константин Аркадьевич мне позвонил, мне показалось, что меня кто-то разыгрывает. Отвечала ему, как мошеннику, пока не осознала. А он говорил, что переживает – как-никак я училась у другого мастера, и, хотя я по сути «сатириконовская», готова ли я буду всё-таки поступить заново в новый монастырь? Я приехала на третий тур, дошла до конкурса, и уверенность моя постепенно улетучилась. Вместе со мной поступали мои друг и подруга из нашего театра, мы с ними были как бы из одного теста. Фамилии поступивших я слушала в таком же стрессе, как и все «молодые». И когда я услышала только свою фамилию и перешла в ряд поступивших, а мои друзья, мои семья, мое прошлое остались «за бортом», я уже не понимала, рада ли я? Поступление – всё-таки очень жёсткая история, когда счастье и горе буквально находятся очень близко, и от их встречи высекается очень мощная энергия. Константин Аркадьевич даже ушёл на момент объявления результатов. Для него это всегда тяжёлый день – он обязательно разговаривает не только с поступившими, но и с теми, кто не дошёл до финала.

Так случился мой переезд в Москву, где я всё начала сначала – с полной отдачей, с утра до ночи, без заработка, но с абсолютной верой, что мне это нужно.

- В чём вам пришлось переучиваться?

- Константин Аркадьевич говорил мне: «Вижу, что профессионал, но хорошо, что не до конца – мне это нравится». Не хочу говорить что-то плохое о своём предыдущем опыте (о нём книжку можно было бы написать). Но всё же там в основе всего лежал театр, где на мой профессиональный рост очень повлияла работа с Анной Бабановой, выпускницей Хейфеца и Левертова). А образование было каким-то побочным эффектом. На пары мы заходили перед экзаменами, нас за это и не любили, и в то же время понимали, что мы собираем залы, у нас практика на первом месте. Так что я не могу сказать, что дважды прошла одно и то же. Помогло мне то, что в студии мы делали огромное количество этюдов, не стеснялись показывать ерунду, позориться, ошибаться. В этом смысле я была очень подкована и к каждому отрывку относилась как к суперпрофессиональному мероприятию. Но у меня уже были какие-то свои штампы, и за мной приходилось больше следить, чтобы я не оседлала какого-нибудь своего любимого конька. А ещё у меня был говор. Навсегда запомнила фразу Олега Матвеевича: «Юлька, какая бы ты ни была гениальная, но останешься с говором – половина дверей перед тобой закроется». У меня нет музыкального образования, но слух довольно хороший, и я просто переняла новую музыкальность, структуру московской речи. Но я должна всё время контролировать себя, иначе, если я расслабилась или недовольно, сибирский говорок даёт о себе знать. Но я помню об этом, как какой-нибудь филолог, который ощущает порог при переходе на другой язык, в отличие от билингвов. Правда, за 13 моих московских лет сама эта тема стала как-то угасать – столько появилось актёров с говором.

А вообще мне очень нравилось учиться в ВШСИ – нравился её человеческий подход, структура. Нравилось, что мне больше ничего не надо было доказывать, как в студии, количеством сделанных впрок этюдов, чтобы доказать, что я, я могу сыграть эту роль. Нравился классический подход, когда ты занимаешь какую-то свою нишу, которую тебе доверили, и тебе больше не надо что-то бесконечно доказывать.

- А сейчас тот театр существует?

 - Он просуществовал ещё какое-то время – сначала под другим названием, с другим руководством, потом стал распадаться на камерные компании, пока не исчез совсем. Кто-то уехал, кто-то в эмиграции, кто-то ушёл из профессии. Но в Омске остались мои родные, и я по-прежнему очень люблю свою малую родину. Но тогда отъезд стал для меня спасением, и я за этот последний «хвост» уцепилась. Сейчас, по прошествии лет, я понимаю, что путь нельзя поделить на какую-то ошибку вначале и исправление её впоследствии. Важно всё, что с тобой случилось.

- Сегодня у вас гораздо меньше занятости в театре, чем в Омске, с единственным выходным за несколько месяцев. Не жалеете о таком ритме, о той востребованности?

 - В жизни бывают разные периоды. Сегодня у меня есть сын, ему шесть с половиной. Он родился незадолго до пандемии, поэтому у меня нет ощущения, что я многое пропустила. В любом случае, я оказалась не из мам-карьеристок, у меня было и остается «включенное» материнство. Когда сыну было три месяца, я вышла играть первый спектакль, но не отрывалась от него: муж приезжал с коляской, нам выделили комнатку, да и спектаклей было немного. Но у меня даже вопрос так не стоял: оставлю ребенка на кого-то, а сама полностью растворюсь в работе. А потом у меня случилась Кабаниха, и я очень благодарна Константину Аркадьевичу за эту роль – квинтэссенцию моих учебных лет. Ведь на курсе я всегда была старшенькая, и все сильные женщины, Гертруды, матери семерых детей (как в «Гроздьях гнева» Светланы Земляковой) доставались мне. И все же мне было всего двадцать пять, хоть я и была на несколько лет старше остальных. А Кабаниха появилась в моей судьбе уже после тридцати, когда внешнее и внутреннее, опыт, профессия, востребованность, паузы стало гармонично сочетаться. Всё стало собираться в какой-то правильный расклад. Конечно, мне, как и любому актёру, хочется больше ролей, но не менее важен и баланс с моим материнством.

   - А чем вам близка ваша героиня?

   - У меня пока всё-таки маленький сын. Но и Кабаниха гораздо моложе, чем мы привыкли её считать. Ей лет сорок-сорок пять: по нашим меркам совсем не старуха, у неё жизнь бьёт ключом, энергию некуда девать. Но дело ещё и в том, что я знаю таких женщин. На генетическом уровне знаю. У меня в роду такие были – сильные, властные женщины, да и мужчины тоже. Они мыслили прямолинейно, в рамках своего «коридора», были совершенно негибкими. Можно долго рассказывать, что они пережили, кого потеряли. Это такая роль, которую я не могу до конца объяснить или по Станиславскому разобрать. Но родовая память мне говорит – такие люди есть. При том, что по жизни я сама совсем другая, но я знаю, откуда, из каких глубин достать из себя Кабаниху.

- Вы играете Кабаниху в составе с Мариной Дровосековой. Как вы работаете надо ролью, когда есть состав? Удается ли привнести в нее что-то свое?

 - Константин Аркадьевич создаёт единый рисунок роли. Но мне очень важно быть автором роли. Поэтому мне важно сочинять, предлагать, при этом идя навстречу режиссёру. Но если делать только то, что тебе предлагают, ты теряешь свою индивидуальность, поэтому я стараюсь идти на опережение и что-то предлагать. Но в том направлении, которое задал режиссёр. При этом он никогда не будет включать какую-то внутреннюю конкуренцию или применять жестокие методы ради результата. Я заметила это еще в вузе. Хотя полно режиссеров, которые готовы тебя мучить ради нужной эмоции. Но Константин Аркадьевич не такой. Помню, мы на втором курсе репетировали отрывок, где нужно было искренне заплакать. Он сказал: «Я могу тебя сейчас обидеть специально, и ты заплачешь. Но ведь это не имеет отношения к профессии». Я буквально испытала восторг, потому что раньше имела совсем другой опыт и искусственно раздутую конкуренцию, дружбу через «локти», ломку, чтобы мы все заводили друг друга.

Здесь всё происходит по другому – и с Мариной, и с Ульяной Лисициной, с которой мы делили роль завуча в спектакле «Всем кого касается».

  - А всё-таки позвольте детский вопрос – как заплакать на сцене без психологического нажима? Особенно, если твой личный житейский опыт довольно беден на горе? Бывает же и такое.

 - Я тоже во время своей провинциальной молодости думала, что актёр может состояться только в страданиях и лучше бы в нищете. Возможно, в нас это вкладывали. Ещё лет в 15-16 зачитывалась всеми интервью Льва Додина о театре-доме, театре-монастыре. К тому же это ещё было модно. Но со временем этот настрой во мне изменился. Как и само время, которое, по-моему, меняется очень стремительно. Раньше я тоже думала, что не может сытый, молодой человек, родившийся с золотой ложкой во рту да в полной семье, быть хорошим артистом. А сейчас знаю – ещё как может! Просто у него будет другой путь, другие боли, своя история сопротивления. Возможно, если бы не материнство, я бы и продолжала считать, что всего можно добиться только через сопротивление и борьбу. Но став матерью, я понимаю, что моя сверхзадача вырастить его здоровым физически и психически, чтобы он не разбирался потом полжизни с таблетками и психозами. Я не буду учить его во что бы то ни стало быть успешным, зарабатывать огромные деньжищи и идти по головам ради результата. Есть же еще семья, детство – собственно, всё то, из чего мы состоим, всё остальное – уже следствие.

- Когда вы репетировали «Всем кого касается», где есть открытый финал, вы как-то ответили сами себе на вопрос, что же всё-таки происходит в школе, где постоянно звучит сигнал тревоги, и все привыкают жить в этом состоянии?

- Моя роль в этом спектакле не самая важная. Но если отвечать по сути, я действительно верю, что пространство, среда с нами разговаривает. Жизнь отвечает нам через пространство, через тело. Когда в отношениях между людьми всё звенит от напряжения, как в этой пьесе, напряжение начинает требовать разрядки. Такое напряженное состояние среды не может продолжаться долго – где-нибудь прорвется, взорвется. Все тяжёлые катастрофы, страшные аварии – это и есть разрядка. А тут разом столько конфликтов: у взрослых, у детей со взрослыми, у детей – такая пацанячья история с гормональным взрывом. Не знаю, насколько это было важно Константину Аркадьевичу, но я вообще люблю разбираться с подростковыми ситуациями.    

- Недавно вы написали в своем канале, что готовите что-то новое?

- Я пока не хочу раскрывать все планы. Но чувствую, что вступаю в очень интересный возраст. В каждый период, в каждую семилетку надо входить гармонично, решая задачи именно этого периода, не оставляя их решение на потом, иначе все проблемы будут накапливаться. Сейчас я чувствую, что не пора сделать что-то своё, что я имею право на что-то большее. Я очень долго была в ситуации «удобной» актрисы, незаменимой в театре-доме, театре-семье. А теперь чувствую, что наступает другой период. Я стараюсь развивать свои соцсети – и мне это интересно, к тому же без них сегодня никуда. Поупражнялась на материнском блоге, теперь развиваю другое – это у меня такая отдушина. Попробовала себя в продюсировании – собрала команду, спродюсировала короткометражный фильм. Хочу попробовать себя в режиссуре. Думаю о моноспектакле. Впервые хочу больше поработать на себя.