30 мая родился Яков Ломкин
Яков Ломкин – настоящий театральный деятель и делатель, единый во многих лицах. Другой такой перпетум мобиле ещё надо поискать. Актёр, сыгравший множество ролей в театре и кино, режиссёр трёх «сатириконовских» спектаклей («Оглянись во гневе», «Укрощение» и «Дубровский»), а также нескольких десятков спектаклей, поставленных в разных городах России, педагог и мастер курса, диктор… А ещё – главный режиссёр Русского драматического театра Удмуртии, который последние годы развивается очень интересно.
Поговорили с Яковом Сергеевичем о бурном детстве, жизни на два города, родстве Пушкина и The Beatles, интуиции педагога и режиссёрском портфеле.
– Яков Сергеевич, меня поразила стойкое желание вашего отца и вера в него вашей мамы: сняться с насиженных мест в Хабаровске, переехать всей семьёй в Москву, потому что отец семейства с третьего раза поступил в ГИТИС, оказаться первокурсником в столице с детьми на руках – для этого надо очень верить в театр.
– Мало того, что папа поступил туда с третьего раза, для всего коллектива Хабаровского театра, где он играл в спектаклях и был завтруппой, это стало полной неожиданностью.
Театр самым чудесным образом связал моих маму и папу. Мама, родившаяся в Крыму, провалилась в разные центральные вузы Москвы и Ленинграда и поехала в Хабаровск поступать в Институт культуры, потому что там служил её дядя и было, у кого остановиться. Они встретились в студенческих кругах, играли вместе в полународных театрах. А потом и я родился. Папа планомерно поступал на режиссёрский факультет, хотел получить второе высшее после Хабаровского Политехнического. И в результате поступил на курс Андрея Гончарова. Марк Захаров был на этом курсе просто педагогом, чтобы вы понимали.
Кстати, у мамы тоже было режиссёрское образование – режиссёр массовых представлений. И первые свои актёрские шаги я делал именно в маминой студии в Доме культуры имени Павлика Морозова. Студия называлась «Товарищи». Как сейчас помню, мне нет ещё пяти лет, Колонный зал Дома Союзов, идёт какая-то программа то ли на 8 марта, то ли на 9 мая – и я звонко, на весь этот зал, читаю стихи с температурой 39.
Мы уехали в Москву, когда мне было три года. Я рос таким сыном полка. Общежитие папе не дали, и пришлось ему работать дворником в разных местах Москвы. С тех пор я знаю центр Москвы как свои пять пальцев, потому что мы постоянно раз в полгода куда-то переезжали. А потом вместе мели, убирали снег, кололи лёд, жгли листья – помогали папе. Словом, это был отдельный перформанс. Помню наше жильё в Лялином переулке – Москву советскую, атмосферную, убитые старые особнячки. Жили мы вечно в каких-то полуподвалах, и в сознании отпечатались картинки в духе Достоевского: окно так низко, что в него видны только ноги прохожих.
У нас всё время собирались какие-то театральные компании. Иногда меня брали в ГИТИС – прокуренный до копчёности, со стенами изжелта-зелёными от никотина, можно было даже не курить, чтобы им пропитаться.
После окончания папа выпустил несколько спектаклей в Москве (в театре им. Пушкина и в Театре на Солянке – был такой) и в Нижнем Новгороде. Тенесси Уильямса ставил. Был конец восьмидесятых – начало девяностых. Профессия была настолько не нужна, что он потихоньку стал переквалифицироваться в кинорежиссёра. Сделал несколько серий в «Ералаше», документальное кино стал снимать. А первый его художественный фильм – «Роковые яйца» с Олегом Янковским в главной роли. А в фильме «Прощание в июне» снялся и я, а после него он вообще ушёл в документалистику, создал свою студию, где снял около ста документальных православных фильмов, которые мы сейчас пытаемся как-то продвигать, заливать на различные платформы, чтобы интересующиеся люди могли их увидеть. Из них я где-то около шестидесяти фильмов озвучил как диктор.
– Какой вам показалась Москва после Хабаровска? И, может быть, у вас остались какие-то места на Дальнем Востоке, по которым вы скучаете?
– У меня от Хабаровска остались в памяти какие-то флэшбеки, яркие вспышки. Всё-таки я уехал оттуда в три года. Потом я вернулся уже туда в качестве режиссёра, спустя почти тридцать лет, и понял, что ничего не помню. Всё-таки для меня родная Москва и все места, где мы жили, – Лялин переулок, Покровские ворота, улица Чаплыгина, улица Климашкина, и Профсоюзная, и Волгоградский проспект. Когда мы оказались на Красной Пресне, я попал в абсолютную бандитскую тусовку этаких детей-беспризорников. То есть у меня, как у этакого Джекила и Хайда, была «официальная» жизнь с музыкальной школой, театральной студией, и была «неофициальная», но очень обаятельная. Дело было в самое начало девяностых. Мы сдавали бутылки, чтобы попасть в видеосалон и посмотреть какие-то интересные фильмы про кунг-фу или в этом роде. Во время путча 1991 года мы, как Гавроши, лазили по танкам, ели халявные сосиски, курили халявные сигареты, а не привычные бычки, – ловили свой вайб. Потом нам рассказали, что в эти дни творилась история, и наш мир разделился на «до» и «после». В общем, я вкусил беспризорной романтики, очень обаятельной, с тусовками, драками и мелким воровством. Пока однажды отец просто не отвёл меня в знаменитую 123-ю школу с театральным уклоном, иначе я бы просто плохо кончил. Потому что все остальные мои друзья потом присели лет на десять-пятнадцать, а то и вовсе умерли. А в 123-ей учились многие из тех, кто стал потом известен в театральном мире – Сергей Шенталинский, Дмитрий Марьянов, Наталья Щукина, Павел Баршак и так далее. Да и в нашей школе (ВШСИ Константина Райкина) учатся её выпускники. К сожалению, сейчас её слили с 91-й и «оптимизировали».
– Вы учились на курсе Левертова и Морозова. А как попали в «Сатирикон»?
– Покрутился в этой адской машине, когда все курсы везде показываются, а тебе чуть ли не в зубы смотрят, как коня. Мы с моим другом Юрой Сазоновым оказались самыми активными мальчиками на курсе, у нас было по шесть отрывков, еле успевали переодеваться и перегримировываться. И так получилось, что из всего потока меня одного и зачислили. 18 мая я стал актёром труппы «Сатирикона», а 31 мая меня забрали в армию. И хотя всем москвичам обещали службу в Москве и Подмосковье, но шла Вторая Чеченская, и на моих глазах набрали 25 человек в вертолётный полк, и тут же увезли во Владикавказ.
– Вы ведёте уникальную жизнь на два города, Москву и Ижевск: актёр и режиссёр в «Сатириконе», мастер курса в ВШСИ и главный режиссёр Русского театра Удмуртии. Театр относительно небольшого города должен гораздо чаще обновлять репертуар, балансировать между кассовыми спектаклями, классикой, в том числе и школьной, новой пьесой, экспериментом (кажется, что там проще себе его позволить). Как вам удаётся держать этот баланс?
– В этом году будет как раз 10 лет, как я приехал в Ижевск, – ещё не как главный режиссёр, а как постановщик Чеховских водевилей. И попал под обаяние этого города, от людей, работающих в театре, от преданности делу в цехах, перфекционизма директора Стеллы Александровны Кудрявцевой и всего театрального процесса. А уж когда меня позвали сюда главным режиссёром, я сразу поставил условие, что могу только прилетать-улетать, а Москву и «Сатирикон» никогда не брошу. Кочевую же жизнь, смену пейзажа за окном я всегда любил. И вот уже девять лет я получаю колоссальный опыт руководства огромным творческим механизмом. И, конечно, мне позволены постоянные творческие поиски – директор всегда шла мне навстречу и не связывала никакими обязательствами. Я поставил пятнадцать спектаклей, репертуар целого театра, и мне не приходилось ставить перед собой задачу обеспечения кассы. Даже если нужен какой-то «датский» спектакль, или комедия, или памятный вечер, я мог найти возможность сделать так, как мне интересно, повернуть на тему, которая волнует именно меня. Иногда таким интересом мог стать определённый артист, или компания молодых, или наши народные артистки – это естественно для главного режиссёра. И, надеюсь, мы взаимно обогащаем друг друга. Мы очень много работаем: в среднем театр выпускает 7-8 спектаклей в сезон только на большой сцене (на 850 мест), а с недавних пор у нас есть ещё и малая (на 150 мест). При этом труппа очень маленькая для такого большого театра – всего 34 человека. Параллельно играется репертуар из примерно 30 названий. Конечно, периодически случается лёгкая турбулентность, связанная в основном с молодыми актрисами, которые ловят свою звезду и уезжают пробоваться в Москву. И если хотя бы один человек убывает, то приходится заново репетировать целый репертуар. Например, в начале этого, юбилейного сезона (театру исполняется 90 лет), у нас было 24 ввода только на главные роли. Слава Богу, я в это время мог быть в Ижевске и помогать вводиться новым актёрам. А поскольку группа крови моя – «Сатирикон», я всегда стараюсь делать ввод с творческим припёком, чтобы каждый новый актёр играл эту роль лучше предшественника. Не просто заткнуть дыру, а быть хоть на миллиметр лучше, интереснее.
– Хорошее правило. А можно «простенький» вопрос – как вы всё успеваете? Как запихать в 24 часа роли, постановки, переезды, преподавание, детей, постановки ещё и в других городах? Не бывает ли, что вместе с усталостью появляются и сомнения – не слишком ли много на себя взял?
– Тяжело, согласен. И объять необъятное невозможно. Но я научился фильтровать задачи, когда не получается совмещать, и предлагать своё время и свои возможности в ответ на поступающие предложения. Главное, что мой порт приписки, моё место, от которого пляшу, – это «Сатирикон». И я очень благодарен Константину Аркадьевичу, который мудро и с пониманием относится к моему времени. Я узнаю очень заблаговременно, когда нужен театру, и в зависимости от этого выстраиваю свою остальную жизнь. Собственно, так и живут режиссёры, выстраивая свои планы в долгую. У меня, например, уже расписан весь 2027 год.
Я руковожу театром примерно столько же времени, сколько «Сатирикон» ведёт кочевую жизнь. Находится в цыганско-табарообразном состоянии, и отсутствие личного пространства и места, где ты можешь встретиться со своими родными по духу людьми, конечно, способствует разрушению, как бы мы не подставляли друг другу плечи. И однажды я поймал себя на мысли, что все эти годы я пытаюсь выстроить в Ижевске идеальный «Сатирикон» – и сам поразился. Потому что между этими театрами есть много общего. Всё-таки я многому научился у Константина Аркадьевича. И его взаимоотношения с труппой, его модель руководства подсознательно передалась мне: зерно попало в благодатную почву.
– Ещё один вопрос вам как руководителю не столичного театра, который, как все мы знаем, зависит от местного руководства. Если губернатор театрал и вообще человек прогрессивных взглядов – жить можно. Но бывает, что театр его интересует только для выполнения указаний, спущенных сверху.
– Это отдельное чудо и везение, но в Удмуртии прекрасный министр культуры Владимир Михайлович Соловьёв, который по-настоящему любит живой и разнообразный театр. И Русский театр в Ижевске – это всегда возможность для экспериментов, ярких и нетривиальных проектов, неожиданных пиар-ходов, приглашения интересных режиссёров. Ведь моя должность совсем не означает, что я должен узурпировать режиссуру в театре. Наоборот, я пытаюсь создать среду для режиссёрской конкуренции и режиссёрского азарта. Поэтому у нас ставил и Пётр Шерешевский, и Олег Сологубов, и Артём Устинов, и Андрей Опарин (он, кстати, поставил очень интересного «Дубровского»), и Галина Зальцман, и Денис Хуснияров, и Владимир Золотарь. Мы все очень разные, но в плане творчества – одного поля ягоды. И каждый удачный спектакль моего коллеги – это же и мой продюсерский проект. Поэтому мне очень важно, чтобы он получился, чтобы актёры были в тонусе и могли работать с разными режиссёрами, находили с ними общий язык. Мы приучили к этому и зрителей, и я чувствую, как поменялся зритель за последние годы. На некоторые спектакли ходят не по одному разу, молодые тратят на это свои Пушкинские карты.
А что касается сохранения личной творческой свободы, то как-то удаётся балансировать, сохранять себя и разговаривать со зрителем честно и искренне.
– Вы ощущаете соседство удмуртской культуры, конкуренцию с Удмуртским драматическим театром?
– В республике живёт всего 25 процентов удмуртов. А Удмуртский драматический театр, который находится от нас через дорогу, занимается популяризацией культуры и языка, что прекрасно. Но по части репертуара мы практически не пересекаемся.
– Вы берёте образ театра у «Сатирикона» для Ижевска. А какие качества Ижевского театра вы бы позаимствовали для «Сатирикона»?
– Наверное, количество выпускаемых спектаклей и параллельных проектов, что полезно для нашей большой труппы, где есть актёры, у которых год, два, три нет новых ролей. Если всё грамотно рассчитать и спланировать, если репетировать параллельно, можно выпускать пять-шесть премьер в сезон и повышать конкурентность спектаклей. Но опять же – при отсутствии своего здания это делать гораздо сложнее.
– Вопрос к преподающему артисту: какие искусствоведческие, театроведческие книги, статьи, тексты помогли вам профессионально?
– Понятно, что есть наши актёрские «библии». Но мне очень нравится следить, как оформляется и выкристаллизовывается система Станиславского, если читать записные книжки Константина Сергеевича – маленький четырёхтомник. Их редко, кто читает, а, по-моему, они замечательные. Видно, как трепетно, где-то наивно, он относится к профессии, ищет, примеряет на себя, в чём-то разочаровывается. Это отдельная тема для изучения. Ещё очень сильное впечатление произвели «Дневники» Олега Даля, «Без знаков препинания» Олега Борисова, книги Смоктуновского, Казакова – то, что связано с актёрскими индивидуальностями. «Зеркало сцены» Георгия Товстоногова, «Пустое пространство» Брука, собрание Павла Маркова, вся шекспириада Алексея Бартошевича тоже дают тебе мощный припёк и импульс для осознания себя в профессии. Причём, в разные периоды жизни эти книги читаются по-разному. Словом, тут я не очень оригинален.
– Вы через два года заканчиваете вести курс достаточно взрослых актёров, который вы набрали в ВШСИ. На что вы обращали внимание и есть ли какой-то возрастной предел для обучения актёрству – до каких пор человек ещё достаточно пластичен и обучаем этой профессии?
– Сложный вопрос и «простой» ответ – всё очень индивидуально. Но, думаю, очень грубо можно обозначить возраст до тридцати лет. И опять же это не значит, что в тридцать лет надо закрывать шлагбаум. Есть шестнадцатилетние старики и семидесятилетние дети, открытые новому. Но, конечно, на очные курсы мы стараемся набрать людей помоложе, их проще направлять и учить. А педагогический выбор очень часто интуитивен, педагогика гораздо более интуитивная профессия, чем режиссура, где многое можно просчитать. Ты только ещё чувствуешь индивидуальность человека и надеешься, что однажды она проявится. Но интуиция, бывает, и подводит. Бывает и такое, что человек ярче всего показывается при поступлении. На заочное поступление приходят чаще уже состоявшиеся артисты, они уже многое наработали, но бывает и так, что эта «наработанность», как ракушки на корабле, мешают двигаться дальше.
Для меня педагогика – очень творческое дело. Каждый курс настолько индивидуален, что к нему не подходят общие мерки. Ты интуитивно набираешь людей, а дальше начинаешь думать, что нужно именно этому курсу. Именно сочетание конкретных людей аккумулируют какую-то энергию, а педагогический дар состоит ещё и в том, чтобы суметь набрать команду, способную работать вместе. У Стива Джобса есть прекрасная мысль, что любая команда должна быть похожа на The Beatles. Все музыканты четвёрки были очень талантливы, но когда группа распалась, каждый из них по отдельности не создал того, что мы находим у битлов. Вместе они представляли себе нечто гораздо большее. В команде людям должно быть настолько хорошо друг с другом, что они начинают развивать сами себя. Мне об этом говорил и отец: Гончаров собрал такие индивидуальности, что они всё время соревновались друг с другом и тем самым развивались. И мы, педагоги, учимся у наших учеников, не известно ещё, кто у кого больше.
– Говорят, школьникам иногда давали такую тему сочинения – дописать «Дубровского», которого Пушкин не закончил. Если бы вам такая досталась, что бы вы написали?
– Мне кажется, всё, что я мог бы «дописать», я сказал в своём спектакле. Слава Богу, что Пушкин его не дописал. Ведь остался очень подробный план, где они встречаются в Италии, Верейский умирает, Дубровский оборачивается учителем английского языка, они встречаются – и вот тебе хэппи-энд и мыльная опера «Санта-Барбара». Неспроста Анна Ахматова называла «Дубровского» самым слабым произведением. Оно не слабое, оно просто не доделанное, полуфабрикат, не прорисованные широкие мазки, есть повторы, что-то не отредактировано. И есть проверенный уже ход «Но я другому отдана…» Правильно, что Пушкин не хотел издавать то, что не готово. Но сама тема нам с моим соавтором инсценировки Анастасией Ермоловой показалась интересной. Мы все переживали пандемию, как и Пушкин, который был закрыт в Михайловском и не мог выбраться к беременной жене. К тому же меня зацепил этот сюжет: сосед хочет отжать у соседа какую-то делянку и тем убивает его, сын начинает мстить за отца, но влюбляется, и эта любовь становится антидотом от страшного чувства мщения и гордыни. Такую историю неловко дописывать, и мы стали сочинять наш спектакль с хореографом Альбертом Альбертом, художником Виктором Герасименко и композитором Ричардом Норвиллой. В финале мы использовали Now and Then – песню Джона Леннона, которую воссоздали, благодаря искусственному интеллекту, по кассете, переданной Йоко Оно Полу Маккартни, песня, посвящённая дружбе двоих, которые всю жизнь были вместе, со словами «Я скучаю по тебе». Я не могу оставаться равнодушным, когда слушаю её. И то, что Пушкин и The Beatles – одного поля ягоды, для меня совершенно очевидно.
– Потрясающая история. И всё-таки, почему вам изначально захотелось взяться за несовершенное произведение, когда есть абсолютные жемчужины?
– Меня зацепила история благородного разбойничания, когда государев человек, верящий в законы и царя-батюшку, вдруг берёт на себя функцию правосудия и запускает немыслимый механизм. Мы привыкли со школы романтизировать Дубровского. «Помним» фразу, которой на самом деле нет: «Спокойно, Маша, я Дубровский». А ведь он сжигает дом с людьми, какими бы они не были негодяями. А где-то рядом – темы «Гамлета», призрака отца, который в воображении Троекурова возникает намного острее, чем в сознании сына Дубровского. И тут уже тема больной совести, которая мучает тебя всю жизнь.
– Вопрос на день рождения: о каком тексте или теме вы мечтаете сегодня?
– Актёрских мечтаний у меня сейчас точно нет. А что касается режиссёрских, то мой «портфель» набит – там около ста названий. Сейчас меня очень манят сказки Шварца. А где-то рядом пьесы Горина, изумительного драматурга. И, конечно, Карло Гоцци, его сумасшедший «Король-Олень». Недавно мы в Ижевске выпустили «Принцессу Турандот» и сами удивились, как спасительна сегодня эта острая, праздничная театральность, как люди тянутся к ней.