9 августа родилась Екатерина Вьюхина
Екатерина Вьюхина – наше солнышко, недавно приобретённое. Разговаривать с ней было – одно удовольствие: всегда улыбается, старательно анализирует свой путь, зажигательно рассказывает, всех любит, а над собой иронизирует. И в каждую секунду излучает радость. А уж как она светится на сцене – пока в ролях Аделаиды («Ковчег 2»), Лучетты («Четыре тирана») и Маши («Дубровский»), но у неё точно всё ещё впереди.
Поговорили с Катей о джазе, участии в сочинской Олимпиаде, первой собранной библиотеке, самодельных масках, спасительном Хармсе, героине для вербатима, подвиге как норме, Маше Троекуровой, «Театре Города М», плане Б и дегенеративном искусстве.
– Катя, в городе Котласе Архангельской области (ваша малая родина) есть драматический театр. Наверное, вы однажды увидели там очень хороший спектакль и захотели так же?
– Это театр с историей – там играли ещё родители Веры Алентовой. Сейчас он закрыт на реконструкцию, а спектакли идут в небольшом ДК. Но я никак не была связана с этим театром, стыдно сказать – была там раза три, один из которых на ёлке в три года. Мысли об актерской профессии появились у меня довольно неожиданно и прямо перед поступлением. А в детстве я занималась в музыкальной школе по классу эстрадно-джазового вокала, постоянно пела, ездила на конкурсы и проживала очень насыщенное творческое детство.
Осталось много хороших воспоминаний, но есть одно совершенно особенное. К Олимпийским играм в Сочи готовился такой проект – Детский хор России. С каждого региона отбирали по десять участников, чтобы получилась тысяча. И я вошла в десятку от Архангельской области, из Котласа нас было двое. Сначала у нас был концерт на Новой сцене Мариинского театра, дирижировал Валерий Гергиев (я только тогда вообще узнала, кто он). А потом мы принимали участие в закрытии Игр в одном номере с Хиблой Герзмавой. Всё это стало для меня культурным шоком – первая поездка в Архангельск, в Петербург, в Сочи, репетиции с синхронным переводом иностранного режиссера-постановщика в наушниках, масштаб стадиона Фишт… У меня с того времени осталось огромное количество друзей, мы до сих пор общаемся. Кто-то стал медиком, кто-то учителем, но интересно, что все продолжают петь.
Семья всегда поддерживала меня (пользуясь случаем, передаю им большой привет, мне кажется, они будут самыми любопытсвующими и неравнодушными читателями этих строк), хотя никто напрямую не связан с творчеством. Папа – мастер водопроводной станции, тренер по плаванию и, кстати, рыба по знаку зодиака – сплошная водная стихия. Мама у меня работает в налоговой инспекции. Из творческого – она искусно печет вкуснейшие десерты, и в детстве училась играть на домре. Но музыкальную школу вспоминает с содроганием и долей смятения – она быстро поняла, что домра это не ее, но всё-таки училась до конца, ведь дала слово себе и родителям при поступлении… было тяжело. Поэтому, когда мама ждала меня, говорила себе – что угодно, только не музыкальная школа, ну если только дочка сама выберет и очень попросит. И вот однажды я выступила на утреннике, и воспитатели стали говорить моей маме, как славно я спела, надо развивать это дальше, ну и я, окрыленная детсадовским успехом, присоединилась. Со скрипом мама послушалась.
– Пианино пришлось покупать…
– Купили электронное, но по тем временам это было серьёзное вложение. Вообще только во взрослом возрасте я адекватно и с невероятной благодарностью осознаю помощь своей семьи – и красивое платье для выступления сшили, и отпросились с работы, чтобы отвезти меня на конкурс в другой город, и видеокамеру специально, чтобы снимать мои выступления купили. Остается такая память и такое ощущение любви!
Кстати, в детстве у меня была у меня ещё одно увлечение помимо музыки. Я обожала книги, была прямо белой вороной в семье. «Сколько можно читать?» – удивлялась мама.
– Повезло ей. Обычно родители ломают голову, как приучить читать своё чадо.
– А моим даже не приходилось покупать книги. Мне давали деньги на обеды, а я с них откладывала, и сама шла в наш маленький книжный магазин. Помню, там была серия детских изданий – все по 95 рублей. И вот вместо жвачки или чипсов из ларька после уроков я несколько лет покупала этот портал в чудесные истории. Но классе в 6, когда появились серьезные и обязательные читательские дневники, моя тяга к книгам, к сожалению, поутихла. До сих пор жду, когда она вернётся ко мне в полной мере.
Возвращаясь к вопросу о выборе профессии, от музыкальной школы я много ездила по конкурсам, занимала разные места, даже Гран-при. И поскольку у меня это получалось, я захотела продолжить вокальное образование. Но подспудно сомневалась, а моё ли это? Было ощущение, что только пения будет мало. Ведь больше всего мне нравилось сделать из песни маленький спектакль, сыграть его, увлечь людей. Это лучеиспукание (буквально по Станиславскому) было важнее, чем сам вокал. И так, в сомнениях, я проучилась год на кафедре эстрадно-джазового вокала Института культуры в Санкт-Петербурге, в здании на Дворцовой площади.
– Господи, как оттуда можно уехать?
– Я как раз тот человек, который предпочтёт Москву Петербургу. Сразу по приезде в Питер я поняла, что это не мой город. Красивый, восхитительный, но не мой. И сразу в первые дни учебы ясно и с горечью осознала, что не настолько люблю музыку, чтобы четыре года только ей заниматься. Это был сложный и переломный год. И каждый день я пыталась найти ответ на вопрос «чего же я хочу». И мне по-прежнему хотелось в песне рассказать какую-то историю. А где рассказывают истории? В театре? Хмм…
Словом, с апреля я начала ездить в Москву на консультации и вступительные туры. С первого дня я влюбилась в этот город и поняла, что хочу во что бы то ни стало быть здесь. Меня даже спальные районы с однообразными высотками тогда очаровали. А уж как я полюбила центр!
– Но всё-таки, учась год в Петербурге, вы наверняка начали ходить там по театрам?
– Тоже не сразу. Я скорее приучала себя смотреть спектакли. В Петербурге я тоже стала ходить на подготовительные курсы, и однажды мне дали пригласительный на спектакль Бутусова «Кабаре. Брехт». Меня ошеломило, вознесло до небес и скинуло обратно на землю - но я ничего не поняла. Даже устыдилась себя. Ведь интуиция трубила, что я вижу нечто, а главное – вижу волнующий меня театр и, конечно, я жажду его постичь! В общем, этот поход в театр здорово сподвиг меня больше читать, смотреть, узнавать, спрашивать, подтягивать свои знания во всех областях, но на интеграцию всей полученной информации, конечно, тоже нужно время. И я благодарна тем людям, которые берегли и принимали меня вот такую - маленькую и необразованную, но мечтающую петь-танцевать-играть. И брали на себя ответственность вести дальше, учить и открывать мне мир.
–. А как вы в итоге поступили в ВШСИ?
– В ВШСИ, честно сказать, я пришла как бы «потренироваться». Для меня, девочки, мало что знающей о Райкине, Коручекове (мой мастер) и театре в целом – это был просто шестой вуз после золотой пятерки. Но с первого же визита сюда я «попала». Сразу на входе в фойе увидела наше дерево – символ настоящего дома, меня это очень расположило и тронуло! А потом услышала откуда-то голос Татьяны Юрьевны Штоды, который строго «строил» студентов и требовал жёсткой дисциплины. Мне после Института культуры с его «свободой» ужасно понравилось, что здесь до всего есть дело. Ну и с первого же прослушивания я почувствовала, что это моё место. Захотела только сюда - и поступила, но платно. Параллельно с вселенским ликованием, логичные мысли о том, что в другом месте могут взять на бюджет, привели меня на конкурс в ГИТИС, уже после набора курса в нашей школе. Помню, подхожу к аудитории, осталось просто перешагнуть через порог, и вдруг отчетливо понимаю, что не могу позволить себе его переступить. Понимаю, что не буду здесь учиться, даже если возьмут. Сердце в этот момент, как говорится, победило разум. Я то ли зашептала, то ли закричала: «Простите, пожалуйста, я уже поступила к Коручекову, простите, до свидания, простите…» – и пулей вылетала, радуясь, что у меня хватило смелости и честности перед собой.
– А чем вы «взяли» приёмную комиссию?
– Я такой человек, что не могу останавливаться на чём-то зафиксированном. Даже если это несколько сезонов идущий спектакль, я всё равно думаю о том, что именно сейчас меня в нем волнует, как я могу это проявить, где сымпровизировать. Так вышло и на конкурсе – тем более на подкорке маячила главная и таинственная задача абитуриента - всех удивить. Но как? И было у меня нечитанное ни на одном туре произведение – миниатюра Хармса про Леночку и ножницы. Почувствовала – вот оно! Сменила имидж милой девочки и подпустила туда хоррора. Константин Аркадьевич тоже был на конкурсе, и, мне показалось, эта миниатюра в его духе. А педагоги смогли увидеть меня по-новому, кто-то потом даже говорил, что помнит этот отрывок. В общем, мне кажется, именно Хармс мне помог. Было страшно решиться читать неопробованное произведение, но сердце так подсказывало – а значит надо рисковать и действовать, жизнь учит, что именно сердцу и нужно верить!
Ещё Александр Анатольевич давал нам разные необычные задания – например, прочитать что-то из «Одиссеи». Я методом тыка (загадала себе 777-ю страницу) открыла и попала на достаточно подходящий отрывок.
– Ваш мастер Александр Анатольевич за последние годы стал известен своими работами с масками. Ваш курс тоже стал участником его экспериментов?
– Он сделал прекрасный спектакль по Островскому на курсе брашинцев с масками. А с нашим курсом спектакль не собрал, но масками мы тоже занимались. Всё началось на втором курсе. Мы встретились после полугодового дистанта во время пандемии, когда нам дали задание снимать видео на темы русских народных сказок Афанасьева.
– У вас и город, наверное, сказочный, в нём приятно снимать такие задания?
– Возможно, но я почти всё снимала дома, натянув укрывной материал для грядок (мастхэв театральных студентов) на стену. Штатива у меня тогда не было – закрепляла телефон скотчем. Костюмами стала мамина одежда из молодости. Декорациями – артефакты с бабушкиного чердака. Искусственная кровь – сделана с помощью красителя из пасхального набора, удачно завалявшегося дома. Словом, квартира превратилась на эти месяцы в настоящую студию, и спасибо, что родные на это согласились. Даже пришлось выкурить первую в жизни сигарету прямо дома и на глазах мамы – ибо в это время она была оператором. А ради другой сказки мы с папой и бабушкой чуть ли не на кладбище приехали. То есть, мы пошли в ближайший к дому лес, а бабушка мне сказала, что прямо тут в начале 20 века хоронили людей. Стало жутковато. Но все старания и безумства оправдались – получились видеоработы, которыми я очень горжусь, особенно сказкой «Журавль и цапля», и которые я точно покажу внукам, когда буду рассказывать про свои первые шаги в профессии.
Но возвращаясь к маскам, Александр Анатольевич сказал нам прийти в чёрном и захватить чёрные колготки – мы их определенным способом надевали друг другу на головы – это была наша «нейтральная форма». Сначала мы в таком виде учились передавать друг другу право быть протагонистом, условно «главным», реагировать на «шум» - любой сознательный или случайный импульс на сцене или в зале. Со стороны это казалось довольно просто, но на деле требовало предельнейшего внимания и включенности. В этом и суть масочного существования – ты должен на все реагировать и все брать в игру, нет четвертой стены. А далее подключаем фантазию, и упражнения, соответственно, усложняются. Например, передавая протагониста, каждый должен сказать слово на определенную букву, но не случайное слово, а чтобы в итоге получилось связное предложение, потом таким образом сочиняли целые истории. Кульминацией стал момент, когда мы сами сделали маски папье маше, и наконец стали рождать в них персонажей. И это рождение строилось на сплошной импровизации – никакого привычного застольного периода, рассуждений что это за герой… просто наклоняешься, потом поднимаешься, считая до десяти, – вуаля, а вот и он! Кто, пока непонятно, но Александр Анатольевич задавал нам вопросы, давал импульсы, на которые мы отвечали буквально здесь и сейчас, подключая все чертоги бессознательного – и в итоге, действительно получались очень любопытные и целостные персонажи.
– Помимо, кинопроб и работы с маской у вас был положенный вербатим. Как вы искали себе героиню?
– О, это моя любимая тема. И, на мой взгляд, самое удачное, что я сделала в институте. Во-первых, я обожаю делать именно моноотрывки. В этом есть что-то эстрадное, а еще - вся ответственность, сбор материала, репетиции на мне, ошибайся, пробуй сколько влезет – ты сам себе судья. Во-вторых, я люблю поговорить по душам и мне кажется, я хороший слушатель, люди, даже которых я знала, открывались мне совершенно глубоко и по-новому, и это придавало огромное желание делиться их удивительными искренними историями. Кстати, именно благодаря вербатиму у меня остались видео бесед с моими бабушками, которые теперь своеобразная семейная реликвия. Но в итоге я сделала вербатим знакомой моей мамы. Мы разговаривали часов пять, и самое главное всплывало уже ближе к концу – в первые два часа человек такого не расскажет. Я потом расшифровала весь разговор, хотя понимала, что многие вещи не войдут в этюд, но мне было важно драматургически ничего не упустить. Получился монолог на 25 минут – ответ на один-единственный вопрос: что такое любовь? – а за ним вся история жизни. Александр Анатольевич мне тогда сказал: «Кать, всё здорово. Но подумай, как сократить». Ответила: «Угу», и все оставила как есть, а потом, когда спектакль шёл, еще немного добавила. Настолько любила эту героиню.
– Традиционный вопрос для наших актёров. Расскажите, пожалуйста, о каждом режиссёре, у которых вы играли, о его способе работы с материалом и актёром и о том, что от него взяли лично вы?
– Александр Коручеков – мастер. Хотя у меня даже не было с ним отрывков. Но если говорить о его манере репетировать, для меня это, в первую очередь, принятие, терпение, потрясающий разбор, надёжность, свобода и мужская энергия. Думаю, все девочки моего курса подтвердят. Как он, например, читал нам за Паратова, мурашки! Все эти качества давали ощущение комфорта. Когда мы поступили, он сказал нам, что мы все оказались на корабле (символично, после заданий с Одиссеей на турах), на котором плывем в свою взрослую жизнь. И теперь мы сами ответственны за себя. Намекнул, что он не хочет никого отчислять, наказывать, но мы должны отвечать за свои поступки.
Константин Аркадьевич – это энерджайзер. Помимо творческого роста, который он мне дал, это колоссальный пример профессионализма. Когда репетиция начинается в 10.00, он на месте всегда в 9.30. Уже бодрый, уже ищущий, уже включенный в процесс. Сначала в моей системе координат это воспринималось наряду с ежедневным подвигом, теперь – это норма. Вообще, на мой взгляд, наш театр отличает особая творческая дисциплина и работоспособность, которая естественно прививается самим существованием Константина Аркадьевича рядом. Ее особенно остро осознаешь, когда оказываешься в обстоятельствах вне «Сатирикона» и чувствуешь, насколько раздвинулись рамки твоих возможностей. А ещё у него, на мой взгляд, феноменальное чувство правды – и в театре, и в жизни, поэтому для меня он человек, за которым и рядом с которым – безусловно хочется идти.
Гоша Мнацаканов – это неукротимое творческое безумие. Мы знали друг друга до работы в Сатириконе, он делал у нас на курсе «Короля Лира», где мы прошли путь от отрывка до спектакля, а вот в репетициях «Ковчега» я оказалась внезапно и не сразу, скажем, на середине пути. И, честно скажу, долго не понимала, что происходит (кто мой персонаж, как погрузить себя в этот космический, пока неведомый для меня, контекст), но уже привыкла к тому, что Гоша – это бесконечные этюды, сумасшествие, неограниченная фантазия, бесконечные варианты – и непоколебимая вера, что всё может получиться, несмотря на любые обстоятельства. В этом очарование работы с ним и, безусловно, мне бы хотелось однажды снова быть очарованной.
Яков Сергеевич – камертон легкости, радости, невероятно добрый человек. Даже сложно вспомнить, когда я видела его без улыбки. Я мучилась разными вопросами на репетициях Дубровского и, наверное, если бы ни его человеческий свет, я бы превратилась в темную тучку на этом выпуске. Очень ценю вот эту его лучезарность и умение спокойно и заразительно размышлять.
– Все читают «Дубровского» в школе и далеко не все перечитывают. Было ли что-то в этом произведении, что открылось вам как будто впервые, когда вы начали работать?
– Конечно, и я читала «Дубровского» подростком и запомнила, что это «про любовь». А сейчас меня больше тронула история дружбы-вражды Дубровского и Троекурова. Почему гордыня берет верх, почему шаг навстречу непостижим, почему это становится подвигом, а не привычной постоянностью – быть честным и смелым. Но эти вопросы важны непосредственно и для моей роли, так как для себя я решила, что моя героиня чрезвычайно тесно связана с отцом. И эта связь невероятная, болезненная, – Маша осознает разгульный образ жизни отца, его похождения с девицами в доме, грубость и несправедливость по отношению к другим, но наряду с этим боготворит само его существование, любит его самой искренней, безусловной и всепрощающей дочерней любовью. Поэтому сбежать с Владимиром Дубровским – значит предать отца. Она так зависима от него, что в её собственной жизни что-то поменяется только если что-то поменяется у Троекурова – например, произойдёт диалог между ним и младшим Дубровским. В общем, мыслей много, но как точно выразить этот пласт чувств, особенно в форме нашего спектакля – для меня до сих пор актерская загадка, которую, я не покладая рук, разгадываю. Пока спектакль идёт, живёт, меняется внутри, это дает мне надежду, что однажды я найду тот самый ключик.
– Когда вы играете в спектакле «Четыре тирана», что вам важнее – сыграть узнаваемую человеческую историю на все времена про молодую мачеху, сварливого отца, желанного жениха и свой протест? Или ощущение другого, иного времени, культуры, языка, сюжета – всё-таки Гольдони, Венеция, карнавал?
– Определенно, человеческое. Во-первых, на этом и есть акцент в нашем спектакле, во-вторых, думаю, играть надо о том, что резонирует внутри – я мало что знаю об Италии, а вот свидетелем таких архетипических историй и персонажей я точно была. И вообще еще года полтора назад я чувствовала, что я сама – есть вылитая Лучетта. Мне в семье не запрещали наряжаться и смотреть на мужчин, но желание вырваться, повзрослеть, окрылиться, острая и жадная необходимость постичь мир, ну и в конце концов, возраст – меня очень с ней роднит. В спектакле есть момент, когда Лучетта впервые видит жениха, но вместо всех счастливых проявлений, которые она нафантазировала – она тупо замирает. Вот так же я во время выпуска – первая в жизни главная роль, зал на 800 пар глаз, Райкин, партнеры – уже опытные, потрясающие актеры, - и все это, кроме вдохновения, приводило меня в жуткую оторопь… ну точь-в-точь как Лучетту. Понадобилось время, чтобы с этим справиться. И сейчас я наконец чувствую свою отдельность от персонажа. А играть стало легче, свободнее, азартнее, интереснее и по внутренним ощущениям – точнее. Наверное, потому что я сохранила к маленькой Лучетте нежную эмпатию, а сама повзрослела – и творчески, и человечески. Как все-таки неумолимо и полезно заставляет меня меняться эта профессия, удивительно…
– Да любая профессия должна делать человека лучше, иначе зачем она? Иначе надо уходить из неё.
– Точно.
– А как вы попали в Театр Города М?
– Это очень симпатичная история. Театр Города М – камерный театр, который вырос из выпускников ГИТИСа и Щукинского института, откуда его художественный руководитель Александр Бабик. Преподавая, он поставил со своими студентами спектакль «Вдовий пароход», щемящий, честный, имеющий зрительский успех, и ребята на этой почве решили продолжить. Сейчас театр находится на Кропоткинской, там очень уютно, они своими руками сделали ремонт, сами занялись продвижением, и я думаю, главный секрет успеха – в человечности и чуткости, без преувеличения, каждого, и, конечно, сами ребята очень талантливые и живые. Я сходила к ним на кастинг, понимая, что у меня есть время работать ещё. Это было похоже на поступление, только вместо прозы, помню, стала читать свой вербатим. И вот через год мне позвонили – исполнительница Анфисы Громовой ждала ребеночка, а мне предложили ввестись в спектакль. Я, конечно и обрадовалась, - тема отношений родителей и детей, русская драматургия – впервые и долгожданно для меня, но и оробела одновременно – роль определенно на вырост. И она стала для меня счастливым вызовом.
А еще был такой трепетный ввод. Если мне когда-нибудь придётся вводить кого-то на свою роль, у меня есть идеальный пример, за что огромное спасибо Насте Штромвассер. Она не просто передавала мне технические и постановочные нюансы, а очень душевно и деликатно делилась своими мыслями и находками о персонаже, забавными историями из жизни спектакля. И даже специально отложила поездку, осталась в Москве, чтобы посмотреть спектакль со мной, что для меня тоже было важно. Прямо благословение какое-то!
– Вы сейчас заняты в трёх спектаклях «Сатирикона». Их может быть больше, а может и меньше. Есть ли у вас какой-то план Б на тот случай, если будет мало работы?
– Плана Б – стать мамой. Вообще это план А, мне кажется, роль мамы будет моей лучшей ролью. Это искренняя мечта, и она выше всех профессиональных амбиций. Мне кажется, никакая роль меня не остановит. По крайней мере, я сейчас так думаю.
Но у меня есть ещё один проект - очень дорогой моему сердцу. Мы объединились с Ярославом Зениным (выпускник Константина Аркадьевича) и режиссёром Исмаэлем Гардэром и создали театр-кабаре «Саломея». Сначала мы делали шоу-вечера с песнями, общением со зрителями, интерактивами. Тут я наконец могла полноценно вернуться к вокалу, с которого все и началось в моей жизни, а еще получить бесценный и ни с чем не сравнимый опыт в импровизации.
Но постепенно мы пришли к выводу, что хотим делать и полноценный спектакль. Так появились наши «Дегенераты», основанные на истории Веймарской Германии. О жизни людей, об артистах, кабаре и театрах в непростое время - между двумя Мировыми Войнами. Название спектаклю дала знаменитая выставка дегенеративного искусства под покровительством Гитлера, призванная научить немцев, как творить не надо – своеобразная доска позора. Мы пытаемся создать кардиограмму этого времени, исполняем «дегенеративную» музыку и провоцируем зрителей на размышления о настоящем.
Это невероятно ценная для меня работа и, наверное, профессиональная точка невозврата. Идея и содержание принадлежат Исмаэлю, нашему режиссеру, но сочиняли мы «Дегенератов» втроём, собираясь везде, где можно, репетируя ночами, а еще у нас потрясающий и самоотверженный (думаю, не каждый профессиональный музыкант согласится на такие театральные авантюры) пианист Никита Коровин. Я в этих репетициях вспомнила студенческий азарт, когда ты одновременно бесконечно сомневаешься и тут же бесконечно веришь в то, что делаешь, а делаешь кроме актерских вещей и разные организационные премудрости. А еще я впервые в жизни ясно почувствовала, что для меня весь спектакль, наше высказывание, мои партнеры сейчас гораздо, неописуемо важнее и значимее моей актерской амбиции. Это было удивительно и откровенно для меня, как будто что-то щелкнуло внутри, такое правильное и зрелое ощущение… Надеюсь, у меня хватит мудрости и профессионализма сохранить его и привнести любовь такого масштаба в каждую свою работу.