К юбилею Константина Райкина

С радостью поздравляю Константина Аркадьевича с юбилеем! Уже много лет в моих глазах он – его искусство и сама его личность – средоточие всего лучшего, благородного и совершенного, что заключает в себе русская сценическая традиция. Блистательный профессионализм, дар соединения трагического начала с духом дерзкого гротеска, безукоризненностью формы делают Райкина настоящим образцом современного художника. И что не менее важно – глубоко честного и смелого человека. Желаю ему долгих лет здоровья и творческого счастья. Да и просто счастья.

День рождения у Константина Аркадьевича, у Кости. И хочется сказать по-простому, без пафоса, потому что, ну какой тут пафос: то, что ты, Костя, не просто замечательный артист, и даже не просто очень хороший, а выдающийся артист, это было известно не только сегодня и не только в связи с юбилеем – так было и вчера, и позавчера – это понятно. Но хочу тебе сказать, я всегда восхищался, даже начиная с тех далёких лет, когда мы с тобой познакомились в Щукинском училище, когда мы были совсем молоды, твоей безграничной театральной ответственностью.

Когда говорят, тоже пафосно и громко: «служение театру», – пафос пафосом, но на самом деле служение – это абсолютное растворение в театре, полное подчинение. И со всеми сомнениями, бесконечными трудностями, тяготами – но это постоянная ответственность и вера в то, что то, что я делаю – это нужно, это важно. Мне кажется, вот это чувство – это дар божий. Оно тебя сопровождает всё время, начиная со студенческих лет и дальше, сколько бы я с тобой ни работал, сколько я тебя ни наблюдаю, вот эта повышенная бацилла театрального служения, она в тебе есть. Это редкий дар, и в этом смысле тебе только можно по-хорошему завидовать.

Конечно, хочу тебе сказать, что все наши с тобой работы, начиная опять же с училища, потом в «Современнике», в «Сатириконе», всегда приносили мне огромную радость. Это тоже большая редкость, когда ты с артистом не просто хочешь работать, а получаешь огромное удовольствие. Опять же, трудное, такое, сякое, но огромное удовольствие. Потому что ни тебе не стыдно перед ним ошибаться, ни ему не стыдно перед тобой ошибаться. Когда вы вдвоём делаете, творите, ошибаетесь, заблуждаетесь, побеждаете, но это – радость любви.

Я хочу тебе признаться: я тебя люблю, Костя. Абсолютно люблю. И чрезвычайно счастлив, что так получилось, что мы с тобой энное количество лет назад встретились в коридорчике Щукинского училища, и вот так по жизни идем. Конечно, я верю, что Бог даст, и мы что-то с тобой ещё сделаем вместе. Я всегда вспоминаю, когда ты был молодым, как ты замечательно двигался и танцевал. Я помню, что это были такие восхитительные танцы в спектакле «Лица», например. Вот, я подумал, что сейчас и не надо тебе так танцевать, а вот было бы здорово сыграть какой-то спектакль, сидя на стуле, вообще не поднимаясь с него, но при этом танцуя и двигаясь, сидя на стуле и играя какой-то невероятный монолог. И ещё, чтобы этот стул поднимался медленно вверх, и в результате ты на нём поднялся аж до колосников и произнёс какой-то космический монолог о самом главном: о жизни, о театре, о себе, о нас. Спасибо тебе большое. Я тебя искренне и сердечно поздравляю.

Котя, Каташа, Костя, Константин, а теперь – Константин Аркадьевич! Шли годы, неожиданно и нежданно он стал Константином Аркадьевичем. Конечно, он изменился, но не изменил себе и своему делу, в которое он так страстно и мучительно влюблён, подобно своему великому отцу – Аркадию Исааковичу Райкину! Он изменился, но эти мальчишки – Котя, Костя и Каташа – периодически выскакивают из него и абсолютно органично вписываются в его теперешнюю взрослую жизнь, напоминая или возвращая его к своим истокам.

Он легко примеряет, надевает и присваивает себе любые жанры, и ни один из них не бывает ему мал или велик. Более того, они всегда в дуэте: он примеряет их так, как мы примеряем костюм своих персонажей перед выходом на сцену. Он легко вписывается в эпохи, перешагивая через время, свободно вскакивая в Кафку, Достоевского, Гоголя и Шекспира, приживается там, внедряясь в чью-то жизнь, меняясь кардинально и вдруг становясь то высоким и прекрасным, то горбатым и хромым, юношей или старцем, и делает это всё, не забывая и не покидая себя!

Его внешняя и внутренняя пластика безупречны, ему нужно только иметь материал для размышлений, чувств, эмоций, которые являются к нему незнакомыми, но ставшие вдруг своими. Конечно, это не «вдруг», этому предшествуют ночи с нестерпимыми сомнениями, спорами с самим собой, с персонажем, страх, что не произойдёт и не случится это воссоединение с задуманным.

Нет, он совсем не изменился в своих мечтаниях, актёрской всеядности и жажде сыграть всё! Иногда кому-то кажется, общаясь с ним, что он не слушает собеседника, не видит его, что он ему не интересен и их разговор – это просто формальный обмен словами. Да, не интересен! Просто сейчас он озабочен или только мечтает о каком-то ещё не сыгранном человеке или существе, но вдруг его собеседник невольно подскажет или натолкнёт на какой-то неожиданный вираж его размышлений, и тогда он вопьётся, как вампир, в него, выпьет его до дна, проглотит и полюбит всем своим существом, а тот так никогда и не узнает, чем вызвано возникшее вдруг повышенное внимание и интерес к нему! И это никак не «игра в артиста» и не позёрство – это его сущность: не расставаться со своими мечтами, персонажами, мыслями и вечным поиском. Он таков: часто раздражает, непонятен для незнающих его и сладостно мучителен для самого себя.

Теперь Константин Аркадьевич живёт в своём Театре и, обожая своих артистов и думая, что они такие же безумцы, как и он сам, пытается воспитать в них ту же всепоглощающую страсть! Таким же был его великий отец, жизнь которого всегда была «с посвящением», но, в отличие от своего сына, он никогда не хотел, чтобы кто-то был похож на него. Он и был единственным и неповторимым, но генетически передал сыну это служение своему делу.

Мы много играли вместе, очень часто или почти всегда совпадая в своих театральных пристрастиях или отторжениях. Недавно я увидела наш старый капустник, где я, как послушная обезьянка, старательно выполняла все «па» в танце, поставленном Костей, но, увы, была далека от оригинала и своего «мучителя», поэтому часто вспыхивали ссоры, почти всегда заканчивающиеся дракой!

Мне бесконечно жаль, что мы не играем больше в наши игры, и мне сегодня не с кем больше так ссориться, спорить, чем-то вместе восхищаться, не принимать кого-то, а самое грустное, что сейчас мне даже не с кем так весело подраться!!!

Будь здоров, чтобы мучиться и дальше ровно столько, сколько ты этого захочешь, то есть всю жизнь!

Не знаю почему, Константин Аркадьевич, Костя, хотя мы и видимся редко и перезваниваемся тоже нечасто, я всегда воспринимал и воспринимаю вас как родного. Мне почему-то кажется, что мы встречались ещё даже в Ленинграде, хотя это не так. Может быть, потому что первый раз я увидел вас играющим «Записки из подполья» в Ленинградском ВТО и засмеялся от первой же фразы, и тут же получил нагоняй от критикессы Беньяш: «Как вам не стыдно, это Достоевский». А я к этому времени уже написал свою инсценировку «Записок из подполья». Может быть, потому что я был потрясен и восхищен тем, как вы играли «Превращение» Кафки в спектакле Фокина. Может быть, потому что ученики вашей школы работают в нашем заведении, а мои ученики — в вашем, я чувствую это какое-то удивительное наше родство.

А ещё вспоминаю, как Аркадий Исаакович приходил на наш спектакль «Люди и мыши» и заходил в единственную женскую гримёрку, где сидела Гета, вся выкрашенная под загорелую американку, и это было какое-то просто колоссальное событие нашей жизни.

Константин Аркадьевич, Костя, вы непонятным для меня образом сумели превратить театр Аркадия Райкина в театр Константина Райкина. Абсолютно не понимаю, как вам это удалось. Ваш театр имеет уникальное лицо. Все артисты вашего театра, кроме того, что убедительны психологически, так ещё и умудряются совмещать это с ярчайшей пластической формой. Потому что вы сами — выдающийся «пластикант», уж простите, что я так это называю.

Костя, вы построили с фундамента не только театр Константина Райкина, но еще и школу. И я, имея удовольствие немножко поработать в вашей школе, был потрясен этой атмосферой легкости, веселости, молодости, которая разлетается эхом и гур-гуром по всем этажам.

Костя, мы с Гетой восхищаемся, как смело, решительно, безоглядно вы приглашали и приглашаете самых интересных и рискованных режиссеров: Виктюка с его знаменитыми «Служанками», Бутусова с его «Ричардом», «Чайкой» ... и, наконец, «Р» — который мы не видели, но о котором много слышали, в том числе и от вас. Костя, с днём рождения! Удачи вам, удачи всегда и во всём! Пусть она сопровождает вас!

Дорогой, любимый Константин Аркадьевич! От всей души поздравляю Вас с днём рождения! Говорить хорошие, добрые слова настолько радостно и приятно. Я признаюсь в любви, я восхищаюсь Вашей отчаянной преданностью и фанатической любовью к театру, я восхищаюсь Вашей сумасшедшей творческой, человеческой заразительностью и всем, что Вы делаете. Я такой «периферийный пацан» из города-героя Краснодара, но я помню и «Свой среди чужих», когда я ещё не всё знал про Вас и не знал, что так дружески будут складываться наши отношения, но я был в восхищении. И когда вышел «Труффальдино», и потом в театре «Великолепный рогоносец», где с Вами работал и мой учитель Пётр Наумович Фоменко. И я никогда не забуду «Превращение» Валерия Владимировича Фокина. Когда мы со студентами делаем упражнение на показы животных, я как пример всегда всем поколениям привожу Вашего тараканчика из «Превращения». И вспоминаю ещё многие-многие работы.

Спасибо ещё за то, что Вы поверили, уделили своё внимание и предоставили театр для дерзких опытов и экспериментов моих воспитанников-режиссёров. И вообще, ребята, которые у Вас состоялись, – это всё только благодаря Вам, вашему театру. И то, что Вы содержите его, то, что Вы – душа этого театра, и что Вас любят и Вы любите, и то, что мы все живём в одном измерении и всё делаем с любовью, – это замечательно. Я Вас обнимаю, скучаю по общению, жду на наших спектаклях. Поздравляю Вас, Ваш театр и всех, кто Вас любит, с Вашим юбилеем!

Константин Аркадьевич, поверить, что у Вас юбилей, вообще нельзя. Разве что этот юбилей лет на 20 и даже 30 моложе того возраста, который, вероятно, будет везде написан. Вы потрясающий артист, о чём всем известно. Вы невероятно интересный, умный и тонкий человек. И если бы не было юбилейного повода, то такие вещи даже вслух и не говорят. Но я всё же скажу, и вот в связи с чем.

Хотя я сама – человек науки, но в последнее время я почти маниакально твержу сама себе и даже публично, что искусство сильнее науки. То, что делает наука, умеет и сама природа: мы ведь только пытаемся понять, как этот мир устроен. А то, что делает искусство, не делает никто во вселенной, кроме самих художников. Искусство творит миры. Это не десерт, не развлечение, это совершенно особая, мощная линза, она одновременно и телескоп, и микроскоп, она смотрит во Вселенную и внутрь нас. И браться за это невероятное по сложности и мощи дело могут только очень-очень сильные. Остальные берутся, но зря это делают.

Я счастлива, что мне повезло быть с Вами знакомой и даже в каком-то смысле быть в дружеских отношениях, и что все мы имеем счастье видеть то, как Вы играете, и то, как играют другие, когда Вы создаёте это как режиссёр. В общем, чем больше я вхожу на территорию искусства, на территорию не свою, тем больше я вижу мощь этого мира, и Вы в этом мире – особый, очень сильный игрок.

Я Вам желаю счастья. Хотела сказать душевного спокойствия, но не буду, потому что, во-первых, ничего не выйдет, а во-вторых, Вам это и не нужно. Вот этот огонь, который в Вас есть, и это необыкновенное чутьё, какие-то Ваши отдельные рецепторы, вот чтобы всё это оставалось таким же сильным. Я Вас обнимаю всем сердцем и поздравляю».