28 сентября родился Роман Матюнин

Поздравляем Романа Матюнина, актёра «Сатирикона», педагога «всея ВШСИ» (преподаёт практически на всех курсах) и, хочется верить, начинающего режиссёра с Днём рождения и премьерной удачной ролью «лишнего человека» Мокея Башкина в спектакле Николая Рощина «Накануне».

Поговорили с Романом о школьном КВН, первом московском театре (угадайте – каком?), лишнем человеке в пьесе Горького, коллекции отрицательных героев, пользе плохого французского, режиссёрских пробах, поднятых бровках и запрете «играть текст».

– Роман, ваша малая родина – Нефтекумск. До ближайшей железнодорожной станции – километров семьдесят, до краевого центра, Ставрополя, намного больше. А до первого театра в вашей жизни и до мыслей о театре сколько?

– Родина эта очень «малая» – строчка в паспорте про место рождения, родился-то я в Ставрополе. Не знаю, как так получилось. В Нефтекумске я провёл года два в раннем детстве – там жили бабушка с дедушкой. Потом они продали дом и переехали в Минеральные воды. Дедушка у меня нефтяник, часто летал на север – видимо, перебрались поближе к аэропорту. Так что Нефтекумск я почти не помню – довольно невзрачный городок посреди степи. Съездили туда однажды, самовар из дома забрали.

И в Ставрополе я никогда не ходил в театр. Однажды был в Театре оперетты и единственное, что запомнил, как артистка смешно обыграла полёт назойливой мухи.

– Откуда же тогда возникло понимание – мне надо в театр? Нет бы за дедушкой, в серьёзное мужское дело…

– Очень простое, почти инфантильное объяснение. Как-то раз у нас в школе был КВН, и наша команда имела сумасшедший успех, так что на следующий день нас стали на переменах просить повторить оттуда разные номера. Я вдруг понял, что мне очень нравится это внимание. Потом тётя вскользь обронила: «тебе бы в артисты». Для меня «артист» – это что-то из кино, про театр я вообще не думал. Хотя и кино я особо не знал: у нас было только два канала, да и те плохо показывали, а тарелка «НТВ+» появилась, когда я уже в Москву уехал. Я купил справочник «Вузы Москвы», стал его листать, нашёл там ВГИК, понял, что мне туда. Поехал в Москву на автобусе что-то разузнать. В театральной кассе (тогда ещё были такие) попросил билет куда-нибудь в театр. Мне продали в «Сатирикон» на «Квартет».

– Вот и не верь после этого в судьбу. 

– Нельзя сказать, что я издалека всё там понял и разглядел, но мне понравилось. Ещё я съездил на разведку во ВГИК, попросился внутрь походить – посмотреть. Внутрь меня не пустили, и я пристал к какому-то студенту во дворе – расскажи, мол, как у вас тут всё устроено. Он только головой помотал – не расскажу. И показал мне свой студенческий. Оказалось, он немой. В общем, написал он мне все ответы на бумажке: как поступать, что читать.

Потом мы с двоюродной сестрой поехали в Москву, чтобы доучиваться в 11-м классе и готовиться: сестра хотела в МГУ, а я в театральный. Сначала я хотел уехать один, но потом мы с Мариной поняли, что будем скучать друг без друга, ведь мы с самого детства вместе, и мы отправились вдвоём. Жили непросто, штурмовали маршрутку, чтобы добраться до метро и ехать в школу, что ели, не помню. Помню, налегал на вафли. Мама, по чьей инициативе я и уехал, приезжала по работе несколько раз в месяц и нас навещала. А учились мы на Бауманской, в прекрасной 353-й Пушкинской школе. Там проходили всевозможные «Болдинские осени», «Пушкинские вёсны», спектакли, выступления (я даже успел сыграть там Дон Гуана). Почему-то именно в этой школе к нам отнеслись очень хорошо и взяли учиться. Я стал ходить на курсы в Школу-студию МХАТ – и поступил. И сестра поступила. Во ВГИК меня, кстати, не взяли, и это меня слегка отрезвило, потому что везде у меня всё складывалось довольно удачно. Я много ходил в тот год в театры – никогда потом я столько не смотрел спектаклей. В том числе и в «Сатирикон». «Ричарда III» посмотрел раза три – это мой любимый спектакль, «Страну любви» – семь, мы его чуть ли не наизусть выучили. Однажды я увидел, как вышла со служебного входа Марина Дровосекова с цветочком – и я долго шёл за ней, мне было интересно наблюдать, как она по улице идёт.

– Как небожители по земле ходят? 

– Да-да. Константин Аркадьевич довольно быстро сказал, что он меня возьмёт, и я успокоился, в какой-то момент бросил ходить везде на туры. Хотя сейчас, когда сижу на экзаменах, вижу, как такие обещания иногда испаряются. Но тогда я сразу решил – вот моё место. В приподнятом состоянии уверенности я успел съездить в Минводы и попасть на выпускной к моим одноклассникам, которые за меня болели. Два выпускных в разных городах за три дня, поступление в Школу-студию – вот такое у меня было удачное лето 2005 года. А сестра после окончания МГУ тоже поступила в Школу-студию МХАТ на продюсерский.

О том, что я могу не поступить, даже не думал. Если бы так случилось, пошёл бы работать и пробовать снова и снова. Но точно не стал бы поступать куда-нибудь для галочки.

Потом я, конечно, был ошарашен, насколько изматывает учёба. Возможно, будь я постарше и поосознанней, учился бы более результативно. А в неполные 17 лет ты ещё не можешь концентрироваться – всё время хочется куда-то бежать, смотреть в сторону, есть, спать, с кем-то общаться. Потом появляется концентрация, но уходит какая-то гибкость, восприимчивость, появляется некоторая чёрствость.

Была бы моя воля, я бы разделил занятия. В один день – лекции для ума, куда ты приходишь чистенький и опрятный, сосредоточенный. А в другой – практические занятия, когда ты в гриме, или у балетного станка, потный, взвинченный, анализируешь то, что тебе только что наговорили педагоги. Не знаю, как это сделать технически, но тогда студенты не будут засыпать на лекциях, и учёба будет эффективнее. В любом случае, театр – такое дело, в котором постоянно надо практиковаться, только в процессе, только в практике может начать что-то получаться.

–Как вам дался переход от студенческих спектаклей к профессиональным?

– Я много играл, когда пришёл в театр, но спектакли постепенно уходили, и однажды я остался только во «Всех оттенках голубого», да и то в составе. Моя роль там предполагала взаимодействие с залом. Самым сложным было побороть страх Константина Аркадьевича перед реакцией зала. Поэтому моей главной задачей стала скорость – я должен был пройти свои монологи без пауз, не дав зрителю опомниться, а тем более подумать, что мы говорим о чём-то опасном.

А спустя время, на репетициях «Грозы», я поймал себя на мысли, что игра с партнёром превратилось для меня в стресс – так я отвык. Я буквально заново учился партнёрствовать.

– Ваш Башкин из последней премьеры «Накануне», как и любой другой персонаж этого спектакля, имеет богатую судьбу, которая не вошла в пьесу, но угадывается. Как вы представляете себе его до и после событий в пьесе? И почему именно он, заговорив вдруг так вычурно и литературно, представляет Достигаевых? Завидует?

– Мы, разумеется, всё это обсуждали. Башкин – один такой в этом доме – совершенно лишний человек. Приходит сюда в надежде получить какой-то дивиденд. Мается, что упускает время, когда можно денег заработать. Достигаев для него действительно счастливый конкурент. Он, Башкин, наверное, тоже хотел бы, чтобы на нём не застёгивалась одежда (признак достатка). А он такой худенький остался и семьи у него никакой нет. Хлопочет-хлопочет, ненужный, одинокий. А тут ещё и Булычов заболел. Я очень благодарен Николаю Александровичу за мой дописанный монолог – представление Достигаевых – который дополняет мне объём. Мы даже было подумали, что в последней сцене, когда он говорит: «Нам без царя нельзя», его бы и застрелили прямо в этом окне. Но Николай Александрович эту идею отверг. В отношениях Башкина с Ксенией никакой любовью и не пахнет, просто для него это способ находиться в доме. А Ксении он нужен, чтобы лишний раз подковырнуть Булычова, чтобы нанести ему ответную плюху за его грубость. Башкин ведь немого аниматор, от которого Булычову есть слабая польза – он избавляет его от надоевшей, нежеланной Ксении. В следующей пьесе «Достигаев и другие» Башкина нет. Интуитивно мне кажется, что никакое светлое будущее Башкина не ждёт. Хотя он довольно ловкий приспособленец – может, и всё благополучно у него сложится, насколько это возможно. Так легко он меняет своё мнение. То ругает бестолковость революции, то, послушав Звонцова, тут же соглашается: «А, ну тогда пусть будет». Если лишнего ничего не скажет, может, и уцелеет.

– Есть ли в нём какая-то черта, которая вам симпатична или близка?

– Мы с ним оба хотим научиться красиво петь, вот это нас точно объединяет.

– Граф де Гиш у Ростана вроде бы раскаивается в финале и готов пожать руку Сирано, но в раскаянье вашего героя не веришь. Скорее, именно он и подослал тайных убийц.

– … Ещё один гадёныш… 

– Так ведь, говорят, гадов играть гораздо интереснее, чем положительных героев?

– Может, и интереснее, но у меня сейчас весь репертуар из них. Мне интересно играть человека властного и при этом влюблённого. Но у Константина Аркадьевича очень жёсткая и конкретная режиссура. В ней невозможно позволить себе какие-то иные проявления. Показать де Гиша где-то мягким, а где-то с сумасшедшинкой или под воздействием каких-то препаратов, или позволяющим себе какие-то ёрнические шутки – возможно, это добавило бы ему объёма.

Разумеется, наш де Гиш – не глупый человек, которого Роксана может обвести вокруг пальца. Он ни во что не верит, а Роксану видит насквозь. Его задача – остановить Сирано, и он идёт к этой цели. Ему особо и не нужна Роксана, разве что он испытывает к ней спортивный интерес: почему же это она не очаровывается человеком власти. Конечно, в нём нет никакого раскаяния, он готов признать в Сирано разве что достойного оппонента. И тем не менее, заказывает его убийство. Сирано доставил ему много проблем. 

– Ещё один ваш герой, Дикой, полностью оправдывает свою фамилию, но вдруг повсреди спектакля возникает оазис франкофонии, и Савёл Прокофьевич оказывается человеком, который тянется ко всему европейскому. У вас был какой-то прототип?

– Да нет в нём тяги к европейскому. Разве что, какие-то приятные воспоминания всплывают в связи с этой песней. Возможно, они с Кабанихой её и пели, никуда не уезжая из Калинова. Таня Бурель, которая учила меня произношению, очень смеялась над моим французским с нижегородским. Но говорила, что это даже очень хорошо в данном случае – подходит для этой роли. 

– Ваша студенческий спектакль «Мёртвые души» стали лауреатом фестиваля «Твой шанс». Может быть, это знак, чтобы заняться режиссурой?

– Да, я предпринимаю робкие шаги своими маленькими режиссёрскими ножками, которые пытаюсь разминать. Первый «блин» в театре получился у меня комом, о чём Даня Пугаёв мне постоянно напоминает и подкалывает – и подбивает меня всё-таки доделать, потому что ему тоже нравится этот материал. Мне очень понравилась пьеса Макса Фриша «Бидерман и поджигатели», и я попытался несколько лет назад её поставить с молодыми артистами. Нам было очень интересно репетировать, но в какой-то момент я понял, что моих режиссёрских умений не хватает, чтобы молодые люди в ролях пожилых да на абсурдистском материале, где в финале герои попадали в ад, выглядели убедительно. Появилось ощущение, что я снова делаю дипломный спектакль, и я решил эту работу прекратить. А материальчик-то был сложный, и опыт классный. Думаю, что я сделаю ещё один заход на эту территорию.

У меня осталась неловкость, что я потратил чужое время (люди выучили непростой текст, репетировали два месяца) и не добился результата. Правда, никто меня не попрекал. Хотя своё время я готов был тратить на сам процесс совершенно безвозмездно – для меня оно точно было потрачено с пользой, я прокачал какие-то свои режиссёрские навыки. Но второй шаг я уже буду делать более обдуманно.

Ещё у меня был опыт со студентами-заочниками Сергея Шенталинского, где мне пришлось делать пьесу, по которой у нашего курса с Константином Аркадьевичем был спектакль – «Не всё коту масленица». Сначала мы делали отрывки, а потом Сергей Витальевич решил, что будет спектакль. Я тоже мучился, пока меня не спасла… зима. И студент, который к летней сессии не выучил текст, невольно подарив мне ещё полгода на раздумья. И я придумал, что эти герои не просто бедные, они буквально замерзают, их обстоятельства обострены до предела, до вопроса жизни и смерти. И вовремя присланная машина дров может очень серьёзно повлиять на судьбоносное решение. А ещё у меня шёл снег, который я собственноручно раскидывал, сидя в верхней рубке и слушая, как идёт спектакль. В какой-то момент понял, что этот процесс – слушать спектакль и сыпать снегом – доставляет мне невероятное удовольствие, точно я создаю какое-то чудо. Так что, я работаю в этом направлении: сейчас с «тополями» и «райкинцами» репетирую «Безымянную звезду» Себастиана. В прошлом сезоне сделали заявку минут на двадцать, в январе выпустим премьеру. 

– Как вы начинаете готовиться к роли, когда увидели себя на доске распределений?

– Могу посмотреть, как другие актёры играли эту роль. А в принципе стараюсь идти от режиссёра. У меня часто случалось так, что мои фантазии и придумки не всегда подходят режиссёру. У меня уже появилось какое-то внутренние сопротивление моим же фантазиям, которые далеко на всегда нужны режиссёру. Но в последней работе с Николаем Александровичем Рощиным мы пошли примерно туда, куда я бы и пошёл в своих мыслях. Его предложения не вызывали у меня никакого внутреннего сопротивления, только согласие. Наоборот, хотелось сразу отправиться туда, куда он предлагает, и всё попробовать. А предлагает он экспрессивный, яркий театр, при этом исполненный подлинности проживания. Все его позы и крики очень серьёзно мотивированы. 

– Традиционно считается, что Рощин тяготеет к комедии дель арте. Вы говорили о чём-то подобном на репетициях?

– Не говорили, но всем было понятно, что действие должно выйти за рамки бытовой драмы. Тем более, что пьеса без сюжета, без движения, заканчивается внезапно и не очень однозначно, и всё это требуется как-то подкручивать. Не зря же все эти рощинские аттракционы, падающие двери, иерихонские трубы, страшные ритуалы. Но я уже видел, как он преподаёт, и понимал, что с чем-то подобным мы столкнёмся. Хотя, несмотря на яркую форму, он дольше и серьёзнее других педагогов занимался темой «я в предлагаемых обстоятельствах». Этюды у него могут длиться и двадцать, и тридцать минут, чтобы студенты почувствовали себя, а не выдавали любой результат. Как будто он никуда не торопится, занимаясь основой, несмотря на тяготение к яркой форме. Видимо, чтобы прийти к ней, надо очень хорошо себя узнать, научиться не врать. На самом деле, я очень рад, что он пришёл в наш театр.

– Алла Покровская, Марат Абулкатинов, Константин Райкин, Виктор Рыжаков, Евгений Марчелли, Яков Ломкин, Николай Рощин – режиссёры, с которыми вы работали. Что вы взяли от них как актёр, режиссёр и педагог?

– Я ещё соприкасался в лабораторной работе с Надей Кубайлат. Не могу сказать, что от каждого из них я что-то взял себе, потому что иные настолько самодостаточные, у них такой эксклюзивный почерк, что он возможен только в их работах. Но попробую. Марат Абулкатинов настолько тонкой настройки режиссёр, что зазор между правильным и не правильным может быть тоньше человеческого волоса. На миллиметр отклонился – и не попал в нужный тон. И только Мурат это понимает. Но мне ведь не всё равно, сделал ли я то, что хотел от меня режиссёр.

Виктор Анатольевич – не только мой режиссёр, но и педагог – сильно на меня повлиял. Он учил, что текст – это музыка с нотами, её надо услышать и исполнить. Не знаю, исповедует ли он такой принцип сейчас, мы с ним давно не встречались в работе. Мы делали вместе «Маленькие трагедии», где он требовал быть рядом с персонажем, существовать немного отстранённо, как бы выглядывая из-за персонажа и исполняя текст, который при правильном произнесении начинает творить с тобой чудеса, создавая нечто третье, что не является ни тобой, ни твоим героем. Его поиск интонации до сих пор во мне живёт.

Константин Аркадьевич привил правило очень крепкой режиссуры, строгого подробного и очень интересного и небанального разбора, ясного понимания, что ты хочешь сказать. Он дал мне золотое правило – не играть текст. То есть, не говорить слова, которые равны тому, что актёр делает. У него за текстом должно быть действие или реакция, не совпадающие с тем, что актёр говорит. Например, говорит что-то отвлечённое и при этом кого-то внимательно высматривает. Тогда возникает объём.

Алла Борисовна тоже прививала вкус к тщательному разбору. А ещё она очень хорошо чувствовала каждого студента и понимала, как кому объяснять в зависимости от его характера, природы, индивидуальности. При этом давала очень точные технические подсказки, которыми и я сейчас пользуюсь. Например, её знаменитое «бровки подними», когда нужно удивиться. Можно сколько угодно удивляться внутри себя, но зрители должны это увидеть. Поэтому «бровки подними» – и что-то придёт само. У Яши Ломкина я бы поучился скорости, с которой он работает. И свободному полёту фантазии.

– В каких спектаклях театра вы бы с удовольствием играли бы? И в каких из ушедших в архив не наигрались, поиграли бы ещё?

– Поиграл бы – конечно, в бутусовских! Я был у него на пробах «Ревизора», но плохо себя показал. Смешно получилось: я готовился, перечитывал пьесу и споткнулся на обличительном монологе Осипа – он как-то не ложился на язык. Дальше всё хорошо, но именно этот монолог встал поперёк. Прихожу на пробу, сидит очень ответственный для меня состав «жюри»: Юрий Николаевич, Константин Аркадьевич, Граня, Тимофей. И дают мне почитать именно этот монолог, только – просит Юрий Николаевич – не ругая, почти отстранённо. Я читаю и понимаю, что у меня не получается. На репетицию меня больше не вызвали, я принял своё поражение. А придя домой и сев в кресло, я так лихо сам себе прочитал этот монолог… но не сложилось.

А скучаю я по «Маленьким трагедиям» – очень мало мы их поиграли, а мне он был очень важен: столько в нём было наших этюдов, придумок – нас самих. Сегодня мало кто уже работает этюдным методом. 

– Какую роль, с каким режиссёром, в какой компании вы хотели бы сыграть сегодня?

– Честно говоря, не хочу ни про что мечтать конкретно. Но думаю, что мне интересно было бы сейчас сыграть что-то ярко характерное, что-то совсем далекое от себя. Потому что я никогда ничего подобного не делал. Я немножко устал играть персонажей в костюмах-тройках, как во всех трёх моих сегодняшних спектаклях. А хочется что-нибудь невообразимое на себя напялить, искривиться, и в кого-то неведомого превратиться.